— Не помню, вроде есть, а вроде бы и нету, кажется, ничего не осталось…
Ликсандра привстает:
— Что она говорит? Что говорит?
— Говорит, что нет больше морковки!
Глухая тихо, по-жеребячьи смеется, гневно смотрит в глаза вдове и приближается вплотную, опираясь на палку:
— Чтоб не пришлось мне поискать, слышь, Маргиола, чтоб мне не пришлось поискать…
И пока они пререкаются, вот и Тинка, самая молодая, является без стука, чуя весну.
— Все собрались?
— Все…
— Тепло на дворе!
— Тепло.
Пожеманясь немного, Тинка не выдерживает и спрашивает в лоб:
— Маргиола, не угостишь ли морковочкой?
Делать нечего, та встает, выгоняет за порог последних кошек — счету им нет — и ковыляет в темную низкую кладовку, где хранит соленья, кадку с капустой и торбочку фасоли, которая к весне уже вся вышла, разве что на донышке наскребешь. Если не знаешь где что, без свечи не обойдешься, но старуха знает. На глиняном полу возвышается куча песка. Песок воняет — в нем облегчаются бабкины коты, — но под ним, в холодке, лежит морковь, красная, величиной с кукурузный початок, живая, шишкастая и твердая, в самый раз об эту пору — ешь, жуй, освежай застарелую кровь. Маргиола садится на корточки, возится, перебирает овощи и кладет в подол. А у бабок слюнки текут.
— Чего ты там копаешься? — нетерпеливо спрашивает Кирица.
— Что она говорит? Что говорит?
— Спрашивает, чего там копается Маргиола…
— Ясно же, выбирает! Выбирает морковку, чтоб лучшую нам не скормить…
Вдова с полным подолом переступает порог, внося успокоение.
— Цыц, ненасытные! Несу, вот она…
И наделяет каждую холодной свежей морковью. Тинка щупает свою, зубоскалит, как водится у старух, поминая былую силу покойных мужей, и принимается грызть. Ей-то что, во рту сохранилось несколько зубов, но как быть остальным, беззубым?! Мица просит нож и очищает свою. Срезает отсыревшую корку, бело-зеленую плесень с боков и складывает все на бумажку, чтоб не сорить, затем долго сидит молча, передав ножик другой старухе. Бабка Ликсандра тщится разжевать, упрямо мусолит морковку болящими деснами и громко заявляет:
— Не та морковка. В прошлый год была посвежей…
— Врешь ты, — встревает Кирица, — моя прямо сахарная…
— Что она говорит? Что говорит? — волнуется Ликсандра.
— Что говорит? Говорит, что ей попалась сладкая…
— Надо песок сменить, он отсырел, уже не годится… — наставляет Тинка.
Маргиола вспыхивает:
— Напросились на угощение — нечего нос воротить! Теперь вам уже и песок нехорош! Дай бог здоровья нашему примарю, проведет еще выборы и привезет песок. Тогда и сменю его…
Бабки переглядываются и смеются. Права старуха: что бы они делали без примаря?..
Как подоспели выборы, пришло кому-то в голову вымостить Куцариду! Услышали слободские — обрадовались. Может, даст господь, будут ходить по камню, надоело грязь месить! Близилась осень, поглядывали люди на небо — не к дождю ли, — хмурились. Летом оно еще так-сяк, пусть даже ноев потоп — выйдет солнышко и высушит лужи. Но после сентября только держись!
Миновав Гривицу, мужчины и женщины — все снимали обувь, чтоб не испортить ее, и шли домой по примеру апостола Павла, сохраняя в целости свою гордость — туфли, ведь они нужны на праздники: на пасху, рождество, по воскресным дням. Поэтому когда появился на перекрестке против заведения Стере некто высокий и велеречивый, то, ясное дело, люди стали прикидывать: кто бы это мог быть и что ему до их горемычных душ? При нем был барабанщик, как у сборщика налогов, так что народ заволновался. Вышел на улицу парикмахер, за ним трактирщик, сапожник Гошнете — вся магала.
Долговязый сначала выпил стопочку, затащив трактирщика в заведение, потом угостил и какого-то оболтуса, сторожившего две повозки: одну с камнями, другую с песком, и, придя в должное расположение духа, оглядел собравшихся. Народ любопытствовал: что будет дальше?
В толпе — женщины, дети и несколько бездельников. Все глядели на черный, лоснящийся на локтях сюртук пришельца, на его твердую шляпу с круглыми полями и на очки в оправе. Смотрели и ждали. А тот не спешил. Лишь когда возчики разгрузили камень и песок перед дверями трактира, он, еще раз окинув взглядом зевак, встал на принесенный трактирщиком стул. Первым долгом вытащил пачку голубых афишек и бросил в толпу. Люди быстро подобрали в грязи листки.
Это было прошлой весной. Так же дул ветер; слободские, довольные тем, что кончилась зима, готовы были послушать чудака. Кое-кто из неграмотных держал листовку вверх ногами.