— Потеряю из-за тебя хлеб, посадят меня вместо них…
Дидина потерлась об него грудью, поиграла греховными глазами, согласился он.
Два месяца не было ей ни сна, ни покоя. Плакала, не знала, что еще предпринять. Ютилась, скрывалась по старым притонам. Порастратила все деньги и все-таки добилась освобождения воров.
Надзиратель помог им затеряться в коридорах трибунала, когда повели их судить. Дидина ждала на улице в такси с приготовленной для них одеждой. Нелегко было, один бог знает, как им удалось пробраться мимо охраны.
Обрадовался Параскив:
— А я думал, что ты меня упекла, душенька, но я все равно нашел бы и…
Любовница и смеялась, и плакала, вися у него на шее:
— Сердце мое, солнышко…
Целовала его, вздохнуть не давала.
Они выскочили из машины при въезде на Куцариду. Оттуда направились прямо в яму. Солнце всходило. Земля дымилась теплыми парами, и они еле шли, ослабев от побоев. Георге молчал. Люди ему вконец опостылели.
— Что с тобой, старик? — подталкивал его парень. — Чего опустил голову? Мы же спаслись, спаслись! Будем здоровы, а я уж найду нашего крестного, пусть ему икается…
И, довольный тем, что снова видит солнце, заставился на небо.
Сунув руки в карманы, Георге глядел на рампу и зеленеющие обрывы. Здесь он всегда чувствовал себя как дома. В этом диком, заброшенном месте, где никто не мог до него добраться, страх проходил. Он сорвал зеленую былинку и мял ее в пальцах.
Как хорошо, когда над тобою солнце и небо!
Георге узнал, что Оака умер в больнице. Они отправились туда, забрали его труп и похоронили на кладбище. Он был на себя не похож. От него остались лишь кожа да кости. Легонький был в гробу. Параскив нес его как пушинку. Старик рыдал у его изголовья:
— Не стало и тебя, Рябой, ушел и ты за другими следом…
После похорон напились, и старик мысленно сказал себе: «Остальное теперь не про меня. Пора уходить. Завязать. Все пошло прахом…»
И он повел за собой Параскива по тем местам, где воровал всю жизнь. Сначала зашли к бубличникам. Оборвыш был весел. Он просил молодого:
— Сейчас не трогай, прошу тебя, оставь их в покое, может, я больше не встречусь с ними…
— Ты чего раскис?
Георге крикнул грекам:
— Здрасьте, жаль, что вас миновали напасти!
Торговцы натянуто, со страхом улыбались.
— Как вы поживаете? — растерянно спросил Яни.
Ворюга забрал горсть семечек и сунул в карман.
— Ладно, мы зашли проведать, не соскучились ли вы по нас?
— Может, дать вам халвы?
— Не надо, пандос, мы забогатели.
— Что ты говоришь?
— Да, живу припеваючи, торгую фитилями для лампад.
— Неужели?
Грек испуганно смотрел на них. Он не забыл Параскива и свои денежки. Озноб его пробирал.
Но воры вроде были сыты, не тронули. Так и ушли, захотелось, видите ли, старику просто прогуляться.
— Пока, братишки, ни дна вам, ни покрышки! — крикнул Георге на прощание торговцам.
Глядя им вслед, греки переговаривались:
— Они совсем присмирели…
— Били их, били, вот и притихли…
— Так я и поверил! — возражал Яни. — Они вернутся ночью и перережут нас, я все же кликну полицию…
Воры обошли Мандравелу и Обор, заглянули и в дом, где раньше жила Дидина. Двор зарос сорняками. Вспомнили Бозончу и всю шайку. Параскив угрюмо молчал. Они закрыли калитку и ушли.
— Что с тобой, Георге? — спросил Параскив.
— Да так. Ничего.
— Послушай, ты что-то скрываешь от меня…
— Нет. Умереть мне на этом месте!
Но старик сознавал, что врет, и опять почувствовал страх.
Отправились искать Дидину. На Филантропийской окраине зажглись фонари. В витринах лавок лампы слабо освещали старые, засиженные мухами товары. Было душно, дворники топали по мостовой, стуча тяжелыми ботинками. Жесткие метлы соскребали с камней пыль. Воры заскучали, их клонило в сон.
Это был их последний вечер: Георге скопил деньжат и намеревался уйти. Он сказал Параскиву:
— Пойдем со мной, возьми и Дидину, сегодня я угощаю и желаю напиться.
— Что на тебя напало?
— Вот так, напало, ведь кто знает…
Параскив испытующе скосил глаза:
— Оборвыш…
— Что?
— Ты гляди у меня, не того…
Георге присвистнул, держа руки в карманах. Посмотрел на обложенное тучами небо, висящее над домами Куцариды.
Они собрались втроем в трактире Стере, потребовали еды и вина. Подозвали и гармониста, чтоб сыграл им, и Георге оживился. Теперь он признался: