— Врал я тебе, милок! Ни разу в жизни никого не пырнул я ножом. Так, болтал. И в Чуче я не бывал. Воровать-то воровал, но есть у меня слабинка — не люблю мокрого дела. Слышал от одного мошенника: «Карман не душа, сунешь лапу — не помрет!» Что скажешь? Верно? Но коли выпустишь дух из человека — этот грех не простят. Сгноят на каторге или к стенке поставят…
Параскив не слушал его. Он подозвал гармониста:
— Эй ты, ворона, умеешь играть что-нибудь на своей бандуре?
Тот умел. Дали ему на чай, и заставил вор полюбовницу танцевать:
— Покажи-ка себя, Дидина! Для Бозончи ты ведь отбивала каблучками на столе…
Полюбовница подчинилась и прыгнула на стол. Только она вошла в раж, кто появился в дверях? Санду Счастливчик с какой-то гусыней.
Стукач вздрогнул, хотел улизнуть, но Параскив уже был рядом.
— Как поживаешь, дружок?
Санду побледнел, губы у него задрожали, по́том покрылся. Шепнул пришедшей с ним гусыне:
— Ты иди, сядь за стол…
Зеленые глаза Параскива не отпускали его ни на миг.
— Не выпьешь ли с нами по стаканчику? — предложил он.
Что ему оставалось делать? Подошел к их столу.
— Сегодня вечером угощает Оборвыш, он получил доход с имения. Ты как раз вовремя поспел, босяк гуляет раз в жизни!
Старик шепнул на ухо Параскиву:
— Что ты задумал?
— Пей и не суйся… — Он подозвал гармониста поближе: — Сыграй, ворона, и для него…
Георге потребовал еще вина и закуски. Санду сидел как на угольях. Лица на нем не было. А Параскив ласково увещевал его:
— Выпей с нами, мы давно не видались! Пей и удивляйся, что мы тут. Поймали нас, да выпустили!
Тому ничего в рот не лезло.
— Может, ты не голоден? Или боишься растолстеть, пижон? — удивлялся молодой бандит.
Санду заплакал.
Тогда Параскив вскочил.
— Оставь его! — взмолился Георге.
Параскив выложил нож на стол. Обратился к предателю:
— Пусть сыграют тебе отходную! Молись!
Гармонист замер с гармошкой в руках. Трясся от страха.
Санду упал на колени:
— Не убивай меня!
Дидина хмуро молчала. В трактире наступила тишина. Посетители по одному выскользнули вон, кто-то побежал за полицией. Параскив смеялся:
— Почему это не убивать? Или ты не хотел загнать меня на каторгу? А я отпросился, чтоб тебя найти. Ты сам подвернулся, твоя вина! — И грозно приказал гармонисту: — Играй отходную!
Музыкант обмер. Зубами дробь выбивал.
— Играй, я плачу, чего таращишься? Играй отходную для Санду, он продал меня ни за грош…
И бросил на стол пригоршню монет. Георге хотел сказать что-то, но вор взглядом пригвоздил его к месту. Полумертвый от страха, цыган заиграл и запел:
Вздохнул цыган и продолжал все голосистей, с надрывом:
Лицо Санду было залито слезами, язык у него отнялся. Параскив схватил его за горло, поднял со стула, плюнул в глаза и всадил нож. Подождал, пока тот обмяк, и с отвращением швырнул его на пол.
Дидина зажмурилась, а Георге бросил сто лей на полированную доску стола.
Музыкант торопливо ушел, волоча за собой по полу развернутую вздыхающую гармонь.
С улицы послышался топот ног. Старик крикнул:
— Ходу, не то схватят!
И высадил окно.
Ищейки успели схватить цыганку. А воров и след простыл. Они выскочили во двор корчмы и скрылись в проходах между пустыми бочками. Задами побежали к яме. За ними гнались. Старик задыхался. Прижимал карманы, чтоб не растерять деньги. Параскив подгонял его:
— Скорей! Старая кляча!
Они спустились с рампы. Обессилели. Со всех сторон наступала толпа. Их заметили. Полицейские кричали издалека, чтоб они остановились, потом стали стрелять. Они добрались до плавней. Лягушечьи глаза блестели в стоячей воде. В камышах шуршали крысы, обгладывая затвердевшие стебли. На диких склонах ямы появились полицейские. Воры видели их форму и тусклый блеск оружия. Пули свистели рядом, с чмоканьем врезались в мягкий берег, шлепались в воду, как большие черные мухи. Выстрелы приближались. Воры залезли в зеленую гущу.
Георге упал на колени как подкошенный.
— Что с тобой, Оборвыш? — удивился Параскив.
Тот усмехнулся в ответ. У него были ясные немигающие глаза.
— Слышишь, Георге, что с тобой?
Старик лишь успел прошептать: