— Было бы откуда, — добавил кто-то.
— Крестная Смаранда, вдова, дает сто лей и скатерть; дядюшка Кристя, торговец, тут он, среди нас, дарит сто лей и фарфоровый сервиз!
Григоре стучал по каждой чашке ногтем, удовлетворенно слушая чистый звон. Потом заботливо поставил чашки на стол, одну подле другой. Аглая продолжала:
— От господина Ионела, тестина друга, пятьдесят лей! На свадьбе не пил, не гулял, а деньги прислал. За его здоровье!
— Многая лета! — кричали гости.
— Дядюшка Кристаке Куцу, из трамвайного депо, дарит полсотни и ночной горшок, эмалированный!
Женщина постучала по металлическому горшку и передала его Григоре.
— От Стэника Чепеляги — семьдесят лей, ночная рубаха и столовых приборов на шесть персон. Он дал бы больше, но ему пришлось уплатить за билет на поезд, чтоб пожаловать к нам!
Принес деньги и тесть. Он и Стере вошли в дом, сели на кровать. Один в одном конце, другой — в другом. Бочар прикрикнул на жену:
— А ну, выйди, не бабье это дело — деньги считать!
Женщина ушла. Гора приданого лежала между обоими мужчинами. На дорожках под ногами тоже валялись вещи. Старик пересчитывал все не торопясь, обстоятельно. Хмель с него как рукой сняло. Стере глядел на толстую пачку денег. Со двора доносилось петушиное пение. Гости расходились. У ворот нетерпеливо цокали копытами лошади — за гостями съезжались дрожки. Жены волокли мужей к экипажам — мастера упились. Они храпели на ходу, вымотанные, желтые от бессонной ночи, бухались на бархатные подушки и тут же замирали, скрестив руки на груди. Женщины торопили извозчиков, и дрожки мчались к Гривице.
Солнце блеснуло в запотевших окнах. Заалели цветы на вишнях. На порог вышел тесть и позвал жену:
— Принеси-ка нам бутылку водки, я хочу чокнуться с сыном! Позови Лину, пускай собирает, что там у нее есть. Пришла пора расставаться.
Теща принесла бутылку, поставила на стол и вышла зареванная.
Молодая сидела подле посаженого и молча глядела поверх мокрого от росы забора.
Пьяный пекарь тихо напевал на ухо скрипачу, а тот вторил ему, нежно водя смычком по струнам:
Пекарь вздыхал и втолковывал Гицэ Былку, который рухнул головой на стол:
— Ох, и любил же я одну, боже ты мой! — Ему плакать хотелось.
Он схватил стакан, кусанул его край сильными зубами. Стекло хрустнуло и окровавило ему губы. Посаженая рявкнула:
— Да ты окосел, Митру!
Гора подарков все росла. Стере вышел, сел во главе стола, мысленно стал подсчитывать.
Аглая по очереди выкликала имена оставшихся гостей. Подходила то к одному, то к другому:
— Пир горой! Дружка кум Драговей дарит сто лей и поднос для торта!
И снова озиралась.
— Кто раскошелится, чем отдарится? — подбивала она тех, кто поприжимистей.
— Здоровья молодым! Здоровье — дороже всего на свете! — отвечали сквалыги.
С востока сквозь ветки вишневых деревьев пробивался тусклый свет зари. Лина глядела на мокрые следы от стаканов на белой скатерти, и ее мало-помалу охватила грусть. Все казалось ей грязным. Блеклое небо и сероватые стены дома будто политы щелочью, чадно горят на фруктовых деревьях закопченные жирные лампы. Костюм топорщится на женихе колом.
Рошиоара поманил Стере, тот поднялся, и они вошли в дом. Теща, охая, складывала на кровати приданое.
— Гляди, сынок, шесть простынь, шесть наволочек, Волосяной матрас, занавески на окна, дорожки, платки, блузки, юбки моей девочки, вещи носильные, туфли, чулки, две скатерти — все тут…
Лицо у бочара было веселое, будто с плеч гора свалилась. Когда жена кончила говорить, он добавил:
— Человек я честный, слово с делом у меня не расходится!
Кто отдает, избавляется от забот. Теща враждебно смотрела на чужака. Женским умом своим она жалела о вещах, ох, и трудно они приобретались, а пришлому легко достаются вместе с дочкой — знай бери да уноси…
Корчмарь бережно пересчитывал вещи, откладывая их в сторону.
— Добро, — бормотал он.
Он посмотрел во двор — на бутылки с вином, на жену. Красивая Лина! Бледная, с тонкими побелевшими губами, она глядела в светлеющее небо. Мать позвала дочку. Та поднялась, не говоря ни слова, открыла дверь и безучастно посмотрела на приданое, громоздившееся посреди комнаты. Слепо пошарила на полках шифоньера — они были пустыми и пряно пахли лавандой. По отполированным доскам забегали вспугнутые тараканы. Лина захлопнула тяжелые дверцы шкафа и поглядела на сидящих отца и мужа, которые мирно попивали водку.