Отсвет заката тонул в пруду, и было видно, как на темно-зеленой его глади ломко дрожат рыжеватые блики костра. У топкого берега, поросшего густой, жухлой от летнего зноя травой, покачивались на воде ржавые консервные банки. Воздух гудел от роя зеленых жирных мух величиной со шмеля.
— Перышком балуешься? — хрипло спросил Хозяин; в отблеске костра сверкнула серебряная серьга, качавшаяся на продетой в мочку красной нитке.
Он смотрел на новичка грустно и снисходительно, его глубоко посаженные глаза казались совсем черными. Бозонча был широкоплечий, с невыразительным лицом, хранившим следы многих драк, и здоровенными кулачищами. Как и подобает главарю, носил красные штиблеты с белой каемкой и кожаными шнурками. Замасленная шапка еле держалась у него на затылке. При каждом движении в глубоких карманах его брюк звенели выигранные в кости монеты.
Параскив вытащил из-за кожаного пояса длинный острый стилет с кривым лезвием.
— Двоих на Мандравеле пришил, — сказал он тонким голосом. — Я работал с Мафоаме, с тем, что орудовал на улице Раховы.
Нику Шкура осторожно взял стилет, покрутил его, попробовал острие на язык и ухмыльнулся.
— Ай да клинок! Где это ты такой отхватил? Сатана тебе небось отписал?
Костер тлел у их ног, готовый вот-вот потухнуть. Георге подбросил охапку хвороста, и огонь разгорелся. Небо хмуро нависло над диким берегом. Оно потемнело, и новичок увидел первые редкие звезды. Потянуло прелым навозом, и Параскив подумал, что где-то поблизости должны быть конюшни. Он вырвал пучок побуревшей травы и ощутил на ладони ее клейкий сок. Воры притихли.
Улегся и ветер. Лишь изредка слышался шелест камыша.
Наконец Бозонча спросил Оаку:
— Говоришь, его привел Флоря?
— Да, — ответил тот и присел на корточки у костра.
— Не зашухерил бы он нашу малину. Тогда, лопухи, прирежу всех! Надоело мотаться по тюрягам…
— Не бойсь, Хозяин, — сказал Георге, — он из наших, глянь на его струмент, первый сорт, ничего не скажешь. Я им займусь, обучу всему, он ведь еще сосунок. Идет?
Георге похлопал Параскива по плечу. Тот оглядел всех и засмеялся. Ему нравились глаза старика.
— Будем работать на пару, малыш.
— Идет, — кивнул Параскив.
— Мы тебя испытаем этой ночью, поглядим, чего ты стоишь…
— С лошадьми обращаться умеешь? — вмешался Санду. — С кобылами?
— Я все умею…
— Лады, — заключил Хозяин и крикнул Нику Шкуре: — Сваргань мамалыгу и тащи самогон, чокнуться с жеребчиком!
Нику принес муку и казанок, спрятанные в бурьяне. Положил на землю. Оака пошел по воду. Он бежал пригнувшись, и его приземистая фигура смутно мелькала в наступивших сумерках.
— Родные есть? — допытывался у новичка Бозонча.
— Нет, — ответил парень. — Мать нагуляла меня в девках и померла от чахотки. Кормил из милости Флоря. А промышляю с тех пор, как себя помню…
— Из наших, значит, босяк, горемыка… — умилился Санду.
Нику Шкура приладил закопченную треногу над огнем. Появился и Оака с флягой, полной воды, опорожнил ее в казанок. Георге подбросил еще хворосту в костер.
Снова поднялся ветер, запутался в высоком, стройном камыше, который зазвенел, как цимбалы.
— Осень, — вздохнул кто-то.
— Да, прижмет нас…
Параскив услышал тихий, задушевный голос Георге. Старик насыпал в казанок кукурузной муки и замесил душистую мамалыгу. Оака спустился по изрытому склону ямы, чтоб принести еще что-то. И вот уже в руках Бозончи блеснула светлая продолговатая бутылка. Новичок увидел, как он, запрокинув голову, пьет жадными глотками. Быстро двигался его загорелый кадык, а рубашка из красного шелка распахнулась, открыв волосатую татуированную грудь.
Бутылка пошла по рукам. Нику Шкура пил стоя, расставив ноги над затухающим костром, высокий, как верстовой столб, и очень худой — одни кости. Когда он оторвался от горлышка, все увидели, что бутылка наполовину пуста.
— Ну и глоток, — сказал Санду Счастливчик.
Георге бутылку не взял.
— Пей, Оборвыш, — сказал Хозяин, — пей, чтоб зубы не выпадали.
Георге пожал плечами и молча вывернул горячую мамалыгу на деревянный круг. Санду посыпал ее раскрошенной брынзой. Воры взяли по куску. Оставили и Параскиву водки на донышке и обжигающей мамалыги, от которой валил пар.
— Налегай, сынок! — посоветовал старик. — Такую мамалыгу ты отроду не ел.
Параскив был голоден. Он жадно проглотил свою долю и ждал, когда кончат остальные.