Продавец уперся:
— На даровщинку захотел?
— Баста!
— Три.
— Ну, я пошел! Некогда мне тут с тобой лясы точить…
Хозяин встал из-за стола и, плюнув на барышников, направился к загону, где Кокырца продавал кобыл. Оставались еще жеребенок и пара кляч. Он как раз торговался с покупателем, и жена подсобляла ему.
— Таких лошадок вам больше не найти, — тараторила она.
Покупатель осмотрел кляч, ощупал их вздутые животы и покачал головой:
— Вы их накачали водой, знаю я вас…
Конокрады подошли поближе, делая вид, что не знают Кокырцу. Флоря прикинулся простачком:
— Ай да лошадки, любо посмотреть! Я сторговал сегодня утром по две тысячи за штуку, а выглядели они куда хуже! Лопни мои глаза!..
Покупатель надвинул на лоб грязную шапку и ничего не сказал.
— Берешь? — спросил Кокырца, подтягивая штаны.
— Дорого просишь.
— Дорого? Какое там дорого! Пять тысяч вместе с жеребенком?
Купец заколебался и буркнул:
— А документы на них есть?
— Еще бы! А ты как думал?
Кокырца вытащил пачку бумаг с печатями и гербовыми марками.
Бозонча привалился к грязному забору, равнодушно глядя на торг, готовый, однако, если вспыхнет скандал, ухлопать дотошного покупателя. Тот еще раз внимательно осмотрел животных и сказал:
— Я старый лошадник, и, если хочешь знать, эти лошади краденые… Глянь-ка на их шерсть!.. — заметил он.
Георге подошел к нему вплотную и усмехнулся:
— Уж не из полиции ли ты, племяш?..
Хозяин вытащил кинжал с перламутровой ручкой и принялся небрежно ковырять им забор. Санду зашел купцу за спину, и тот, оценив ситуацию, поспешил сказать:
— Даю четыре. По рукам?
Конокрады облегченно вздохнули.
— Он из наших! — засмеялся Георге, хлопая его по плечу. — И что это тебе взбрело на ум бросаться такими словами?..
Ярмарка близилась к концу. Над полем висело густое облако пыли. Обор пустел. На земле валялась солома, истоптанная скотом, лепешки навоза и огрызки яблок. Торговцы пересчитывали деньги, сидя под возами, в тени. Кое-кто развел костры, пекли кукурузные початки. Запах дыма разносился далеко вокруг. По бухарестскому шоссе мчались во весь опор порожние повозки. С запада надвигалась тяжелая черная туча. Сильный порыв ветра закрутил столб пыли и погнал мусор по торговым рядам. Зашуршали сухие тополиные листья, и желтый дождь посыпался на опустевшие столы, за которыми торопливо допивали вино последние посетители. Половые собирали пустые кувшины и тарелки с объедками.
— Ну, братва, теперь гульнем, — с довольным видом сказал Бозонча.
Кокырца протянул ему пачку денег, завязанную в косынку.
— Возьми, Хозяин! Тут вся выручка! Дели на всех сам…
Бозонча сунул пакет в широкий карман штанов и усмехнулся:
— До весны хватит? Как думаешь, Георге? Ты ведь у нас самый бывалый…
— Да что тут думать? Абы не очертенело…
Стремительно хлынул крупный дождь. Конокрады кинулись в корчму. Они были голодны как волки.
— Кто здесь подает? — властно кликнул Оака.
Полутемная комната с закопченными стенами была почти пуста. Лишь в одном углу гуляли три купца с музыкантами. Они здорово набрались и сонно пялили глаза на певца, уныло тянувшего свою песню.
Санду сдвинул два стола. Расселись. Половые бросились накрывать. Нику Шкура вытянул длинные ноги и удовлетворенно вздохнул.
А потом они накинулись на еду. Да как… Сам корчмарь с женой и слугами таскали им кушанья. На дворе хлестал ливень, в такую погоду нечего было ждать других посетителей.
После удачного дела хорошо поесть бараньи отбивные, мамалыгу и суп из потрохов, приправленный уксусом и чесноком. Георге упрел, ежеминутно шастая на кухню. Корчмарь только что получил с бойни несколько корзин с печенкой и потрохами ягнят, и Георге нацелился на лучшие куски. Он оттолкнул кухарку, открыл корзины и стал выбирать.
— Нам вот это, и это, и это! Без разговоров! Со мной шутки плохи!
Слуги промыли потроха, с которых стекали жир и кровь, разожгли гратар, и дело пошло. Не приведи господь, какие гости!.. Корчмарь бодро, но с некоторым беспокойством покрикивал на слуг.
Бозонча подозвал музыкантов и стал расспрашивать:
— Вы кто такие, откуда? А ну, выкладывайте!
— Мы оркестр Митики Чолана, большим людям играли! — сказал один из музыкантов.
Их было четверо: белозубые, с влажными черными глазами и сладкими улыбками. Цимбалист прошелся по струнам и подмигнул остальным:
— Думитру меня звать, плакали твои денежки!
Осунувшийся, много ночей не спавший, с гноящимися глазами, он тем не менее очень бойко играл на цимбалах. Его инструмент зазвенел, и скрипач на лету подхватил мелодию.