Яма

— Сыграйте мне «Колечко золотое», — приказал Хозяин. — Или не знаете?

Ангел — так звали контрабасиста — сунул смычок под мышку и усмехнулся:

— Как не знать? Знаем.

Его тонкие, проворные руки с длинными пальцами коснулись струн. Някшу с белым, как у жениха, галстуком, играл на аккордеоне, четвертый же, Митика Чолан, играл на скрипке и пел. Все тертые калачи — и Думитру, и Митика, и Някшу, — известные еще со времен Мачиста. Они играли и бандиту Гике по кличке Соня, и Мьелу Колодке, и другим, разве всех упомнишь? Митика запел:

Колечко золотое —
И золото, и зло.
Любил тебя, девчонка,
Да мне не повезло.

Колечко золотое,
Спали тебя огнем,
Чтоб я тебя не видел
Ни ночью и ни днем!

Слеза, что набегает
На молодые очи,
Она не утешает —
Жизнь делает короче.

Прощай, уйду я, Нела,
Вечернею тропинкой,
На память я оставлю
Тебе одну слезинку.

Мила мне и Констанца,
И городская доля,
Но мне всего дороже,
Всего милее воля!

Нежные звуки скрипки заглушили шум дождя.

Георге потребовал, чтоб скорее несли суп из потрохов. Корчмарь расстелил чистую скатерть и разлил по стаканам ароматную, выдержанную цуйку, желтую, как подсолнечное масло. Приложились и музыканты, чтоб передохнуть и набраться сил.

Начали трапезу со злого салата по-сербски, в который жена корчмаря насыпала перцу, положила кружки красных помидоров, брынзу, синие баклажаны и рубленое баранье сердце.

От такой острой еды глаза на лоб лезли.

— Наливай, Оборвыш, хозяйский прихвостень! — набросился на старика Оака. — Горло дерет!

Санду втихомолку пил больше всех. Нику Шкура это заметил.

— Эй, ты, не зарывайся, у тебя глотка не луженая!

Санду — ноль внимания. Осушил еще бутылку. Попросил у Параскива:

— Оторви мне горбушку от булки! — И с ненасытной жадностью набросился на хлеб.

Митика Чолан звякнул колокольчиком в знак того, что начинает новую песню, приложил руки к груди и затянул:

— Дед, скажи, когда коней крадут
                                    Да уводят?
— В ночь, когда зарницы бродят,
Вот когда коней уводят…

Губастый певец смотрел при этом на конокрадов, словно видел их насквозь. Старинная песня переплеталась с глухими вздохами аккордеона и заунывными звуками цимбал. Бозонча засмеялся, рассмеялись и остальные. Митика разошелся, пел с подъемом. Ангел постукивал пальцем по тыльной стороне контрабаса, словно щекотал его. Дорогое дерево нежно звучало в унисон песне.

Капитан уездных мест,
За что сажаешь под арест?
Был жеребчик сосунок,
И цены я взять не смог
За такого жеребенка,
Чтобы каждому ребенку
Дома хлеба дать кусок…

Кокырца наполнил стаканы, и конокрады осушили их залпом. Половой внес глиняную миску с супом из потрохов.

И все принялись хлебать…

Нику Шкура уплетал за обе щеки, он здорово проголодался. Сожрал пяток цыплят и два куска мяса. Оака толкнул его локтем:

— Слышь, не лопни!

— Не бойсь! — преспокойно ответил тот. — Я свою меру знаю.

И снова макнул краюху в кровяную подливку. Корчмарь принес несколько кувшинов с крепким красным вином, кисловатым на вкус.

Музыканты продолжали играть. Митика подмигнул товарищам и снова затянул:

Утром отпусти меня —
Приведу коня-огня,
Ну, а в полночи канун
Приведу тебе табун,
Иноходца, скакуна —
Первородца табуна.

— Давай, придурок, давай… — приговаривал Санду, потягивая из стакана.

Запевала прямо ластился к ним. Флоря стукнул кулаком по столу:

— Браво, босяк! Исполать твоей матушке!

— Садитесь с нами, съешьте чего-нибудь, — пригласил их Бозонча.

Цыгане мялись.

— Да ладно, мы тут в сторонке перекусим, — сказал вспотевший Някшу.

— Нет, рядом со мной сядьте, — рассердился Хозяин и приказал поднести музыкантам вина.

Часам к пяти вечера они совсем осоловели. Небо немного прояснилось. Дождь кончился. Корчмарь распахнул двери и впустил струю свежего воздуха. Думитру все еще перебирал струны цимбал, Митика пел уже сильно охрипшим голосом:

Пусти, женка, на порог,
От дождя я весь промок,
Я вернулся, отбыл срок…