Ангел лез со смычком чуть ли не в стакан Бозончи, подстерегая богатый куш. Хозяин сунул руку в карман и вытащил пачку сотенных. Сразу ожили черноглазые. Някшу сменил песню.
Скрипач пиликал, давая возможность передохнуть Чолану. Хозяин сыпал в цимбалы монеты пригоршнями.
Музыканты заиграли, как подстегнутые. Когда совсем стемнело, конокрады рассчитались с корчмарем, сунули чаевые половым и ушли, уводя за собой цыган; они держали путь в Трей Койнач, где жила Дидина, полюбовница Хозяина.
Обор совсем опустел. Подслеповатые фонари освещали дорогу на Мандравелу, и только собаки лаяли по дворам. Георге тащил раскисшего Нику Шкуру, то и дело расталкивая его.
— Проснись, черт полосатый!.. — приговаривал он.
Верзила заплетался, его вели под мышки. На помощь старику пришел Параскив. Впереди вытанцовывал Бозонча — одна рука за спиной, другая над головой. Он притоптывал по грязной дороге и выкрикивал:
Разухарился, варнак, завелись у него гроши, теперь море ему было по колено. Он послал Санду и Флорю купить материи на платье своей крале, такая была у него привычка. Оака убежал вперед предупредить Дидину, что Хозяин идет гулять.
НАРОД
Стере широко распахнул дверь — дело шло к весне. Тепло, едва ощутимое, уже проникало в землю. На Куцариде прорезалась зеленая щетинка. От мусора, слежавшегося под снегом, шел пряный дух прелой листвы. Черная жирная земля набирала сил. Трактирщик взглянул на свои яблони. У каждого деревца он врыл по крепкому пасынку из акации и лыком привязал к молодому нежному стволу. Лениво, расслабленно позевывая, к его ногам льнули собаки. На Стере напало странное оцепенение. Он слушал клокотание в водосточных трубах: жестяные пасти выплевывали во двор грязную жижу — остатки талого снега. Смотрел, как медленно бледнела синева неба. Серо-белые тучи плыли к городу и застревали в проводах, висевших над домами, которые отсюда казались трактирщику игрушечными.
Со стороны Тарапан тянулись повозки, доверху груженные досками. Лошади с забрызганными черной грязью животами, несмотря на понукания возчиков, еле тащились. Прав был Григоре. Неспроста несколько дней назад в трактир заходил чиновник из примарии: он принес какие-то списки, чиркал что-то, сидя за столиком, и на вопрос трактирщика ответил, что вскоре у того будут соседи.
Стере прошелся по двору — собаки от него ни на шаг. Увидев, что привезли доски, весело присвистнул. Значит, приедут новоселы, станет больше доходов. Спускалась легкая вечерняя прохлада. Пустые повозки, громыхая колесами, удалялись по направлению к Гривице. Загорелись костры. Это приставили цыган сторожить штабеля досок. Веселые огни загорелись и на свалке — вернулись мусорщики. Глухо доносились звуки их голосов. При свете лампы Григоре раздавал им лопаты и метлы. Трактирщик подумал о том, что вот и зима уж позади. Многое он успел. Теперь у него был дом, как у людей, красивый, каменный, на солидном фундаменте. Стере становился зажиточным.
Он отворил ворота. Отсюда, с улицы, сквозь запотевшие окна видны были головы посетителей, металась тень Лины. Он направился вдоль забора к обрыву. Хотел там, наверху, вдохнуть запахи весенней ночи. Расстегнул ворот рубахи, ветерок прохладной струей освежил грудь. Ноги вязли в жирной грязи, он с трудом вытягивал ботинки, но продолжал идти, сторонясь падающего от костров света.
Кольнула тоска по родному дому, по покойным родителям, по деревне, откуда уехал он на чужбину лет двадцать назад. Март кончался, медленно таял снег, возбужденно кукарекали петухи.
Он заспешил обратно. Посетители ушли. Лина подметала черные, протертые керосином полы. Он запер за собой дверь и сказал:
— Оставь все и иди спать… Я сам закрою лавку.
Лина услышала, как он навешивал ставни, и открыла окно. Она тоже ощутила дыхание подкрадывающегося апреля, неторопливо и задумчиво стала раздеваться.
Окраину разделили на две части. Землемеры нарезали участки, забили колышки. Народ принялся за работу.
Первым прибыл Матей, детина с редкими волосами и темными, изъеденными зубами. Он ходил в оставшейся со времен войны крашеной суконной куртке, которую носил, когда еще жил в Молдове. В ней он валялся в тифу, но бог был милостив и не дал ему подохнуть. Сразу было видно, что он бедняк. Никто не знает, как ему удалось накопить денег на покупку участка. Он сам возвел свое жилище. Жена, испуганно косясь на соседей, собирала на склонах ямы навоз, смешивала его с глиной и водой и лепила на тонкие дощатые стенки, которые муж скреплял балками. Так и соорудили они крытые толем комнатушки, которые жена покрасила голубой краской.