В трактир стали захаживать и оборотистые молочники из Болинтина. Никто не знал, что влекло их сюда: то ли запах цуйки, то ли какое знакомство. Они приезжали в высоких фургонах, забитых бидонами с молоком, спрыгивали на ходу, привязывали своих тяжеловозов к забору и, громко переговариваясь, входили в трактир. Крепкие мужики, сразу видна хозяйская закваска; у них были прямые, как по линейке вычерченные, брови и плотоядные мясистые губы. Хотя зима и прошла, они все еще ходили в меховых шапках из густой длинношерстной мерлушки. Одежду носили странную. Кафтаны из грубого сукна, под ними телогрейки из белой овчины, на ногах — сапоги. Ступали тяжело, твердо. Денег у них была уйма. Стере сразу это смекнул. Они пили залпом, раскатисто смеялись, кидали деньги на стойку и уезжали в город продавать молоко и масло. Под козлами везли бочонки с брынзой и сметаной. Когда приезжали с женами, привозили и сбитые сливки для барынь. Трактирщик провожал их до двери, смотрел на гладких лошадей, на сверкающую упряжь и заискивающе спрашивал, заедут ли еще. Они наведывались раз в неделю. Проселочная дорога вела к железнодорожному переезду, и они сокращали путь, проезжая мимо ямы, через пустошь. Со временем трактирщик запомнил их по именам. Они были выписаны на голубых досках фургонов: Кристу Сурчел, Николае Апопий, Буланча, Ненишор. Над фамилиями маляр искусно вывел: «Владелец». Молочники жили богато, в деревне у них были дома, пахотная земля, скот. Каждая корова давала литров двадцать молока в день, не меньше. Молоко возили в Бухарест, ведь до него было рукой подать. Если они выезжали из дому часа в три ночи, то к полудню попадали на торговый тракт. Заправившись цуйкой, мчались во весь опор по Гривице, усердно погоняя лошадей, и останавливались у особняков богачей; продавали там молоко и полученные деньги прятали в широкие кожаные пояса, а вечером с пустыми бидонами были уже на полпути к дому. По субботам, распродав свой товар, нагружали фургоны отрезами материи для жен или любовниц. Швыряли тысячами. Всегда веселые, они набивались в трактир и перешучивались со Стере. Кристу, самый жуликоватый из них, подмигивал заплывшими глазками, чесал за ухом, в мочку которого была продета серебряная серьга, и говорил:
— Ну, как дела? Идут?
— Живем помаленьку… — уклончиво отвечал Стере.