Ему и раньше жилось нелегко. У господина Панделе Василиу он научился не жалеть ни себя, ни других. Питался объедками с тарелок гостей и не роптал. Ночью спал в длинной низкой комнате, сырой и темной, рядом с кухарками и судомойками; привык ко всему, был неприхотлив.
Раз в году приезжал отец, целовал сына в макушку и спрашивал хозяина, послушен ли Стере. Господину Василиу не на что было жаловаться. Изредка он давал мальчишке тумаков — без этого нельзя. Если Стере не справлялся, получал по заслугам.
Время летело быстро. Началась война. Но доходы заведения не снижались. Хозяин расширил свое предприятие, торговля разрасталась. Когда немцы расположились в Бухаресте, хозяин завел темные делишки с их офицерами. Покупал и продавал краденую картошку. Но не пойман — не вор.
После ухода войск у господина Василиу были неприятности, но он выкрутился. Ученики знали, что денег у него уйма. Многие из них, проработав долгие годы в услужении, открыли собственное дело и кое-чего достигли. Заходили к нему, благодарили. Без помощи хозяина им еще долго пришлось бы ходить в учениках.
Стал подыматься и Стере. Залезал в постель к кухарке и попивал тайком хозяйскую цуйку. В день рождения хозяина наверху, в темных комнатах, собирались все, кто у него раньше работал. Ведь это он вывел их в люди. Приходили в гости вместе с женами, приносили подарки. Стере присматривался. Начал копить деньги. У него уже пробились усики. По воскресеньям гулял в парке Чишмиджиу, приударял за служанками.
Когда он уходил от хозяина, тот сказал ему:
— Приспичит — дорогу ко мне знаешь!
Нужда возникла раньше, чем он думал. После свадьбы он выстроил новое заведение и израсходовался. Нужно было еще тысяч десять лей, чтоб прочно стать на ноги. С тестем они не ладили, и у него Стере просить не хотел. Куда идти, как не к бывшему хозяину?
Трактирщик сел на конку и поехал в Липсканы. Два года не бывал он в этих краях. Осмотрел места, где прошла его молодость. Вывески были все те же. Ветер раскачивал их. Показалось, что только вчера ушел он от хозяина. Купцы, как и прежде, тянули покупателей за рукав, громко расхваливали свой товар. И люди покупали что нужно и не нужно: шерсть, чугунные печки, кадки, мотки ниток, соломку для плетения, ленты, веревки, паркет, дорожки и цветастые ковры. Издали увидел он стеклянную вывеску, на которой большими белыми буквами было выведено:
В заведении было, как всегда, полным-полно народу. Здесь за стаканом водки делались большие дела, заключались сделки. Приходили все липсканские воротилы и спекулянты. Стере знал каждого по имени, но были среди них и новые. Несколько лет назад он таскал завсегдатаям напитки на дом, для жен или любовниц. Какие чаевые они отваливали! Жили с размахом, любили поесть и погулять. От них и пошли заработки господина Василиу.
Стере остановился в дверях, оглядел полки с бутылками и услышал знакомый запах пива и жареного мяса. У прилавка прислуживали двое половых, коротко остриженных, в голубых передниках, какие и он носил когда-то. Постаревшая и располневшая хозяйка сидела в стеклянной будочке на высоком деревянном стуле, откуда ей было видно все заведение. Он пробрался к ней сквозь толпу клиентов, и она узнала его. Поцеловал ей руку, спросил про хозяина.
— Он что-то приболел, пройди к нему наверх, — ответила она, отсчитывая кому-то сдачу.
Ей некогда было болтать. Официанты приносили счета, выкладывали деньги на прилавок, и она штемпелевала чеки, торопливо пересчитывала бумажки, поплевывая на кончики пальцев, быстро проверяла сдачу и небрежно сбрасывала мелочь в длинную жестяную коробку. Она не удосужилась даже спросить, как он поживает.
Стере поднялся по старым цементным ступенькам, миновал темный коридор, постучал в дверь, слабый голос откликнулся: «Войдите», и Стере вошел. Ничего не изменилось. Тот же голубой трафарет на высоких стенах, правда выцветший и облезлый, те же ставни и посредине комнаты низкий стол, заваленный бумагами. Горела электрическая лампа на высокой фарфоровой ножке, распространяя тусклый свет. Затхлый воздух, полумрак. Хозяин курил. Тоненькая струйка дыма тянулась к потолку.
На рассыпанных по столу бумагах покоилась маленькая, белая, как у женщины, рука, вся в сверкающих перстнях. Господин Василиу что-то подсчитывал. Стере различил в полутьме его осунувшееся продолговатое лицо, серебристую седину на висках и мятый, старый, до блеска заношенный пиджак.