Прошло несколько месяцев. Стере пристроил к дому еще одну комнату. Пестрый люд заполнял его корчму: машинисты, мусорщики, шоферы, приезжие олтяне, маклеры — заглядывали в корчму все, кто оказывался в этом квартале. Одни — поджарые, почерневшие от солнца, с обветренными лицами, другие — бледные, перемазанные машинным маслом, однако шумливые, веселые. Опрокидывали по стопочке, распробовав, просили еще. Быстро развязывались языки. Раздавались смачные словечки, и кулачища барабанили по шаткой стойке. Когда у кого-нибудь руки чесались и он драки искал, завсегдатаи легонько выпроваживали его за дверь, чтобы остыл. Старожилы-мусорщики приходили под вечер с женами, замученные, в глотке у них першило от дыма, что целыми днями висел над сжигаемым мусором. Шоферы подъезжали на своих громадных грузовиках, с шумом захлопывали железные дверцы, вваливались промочить горло. От одежды мусорщиков шло зловоние, но это никому не мешало. Пары цуйки отшибали любой запах. Проходя мимо столов, мусорщики щипали баб за бока и вместе с ними прикладывались к цуйке. Выпивали несколькими глотками стопку, и благодатная лень обволакивала их, они смеялись по-дурацки, но от души, вытаскивали затертые монеты, кидали их на мокрые столы, снова заказывая цуйку. Монеты стекались к стойке корчмаря. Стере выстроил новую кладовую, вместо лежака поставил кровать, спал теперь как все люди и был доволен. Он купил новые мерки для вина и полотна на фартук, который раскроила и сшила ему Аглая. День-деньской он проводил на ногах и не жаловался на усталость. Хуже приходилось ночью. Просыпался он через каждый час и обходил свои владения: место было пустынное, потому опасался. Но стоило ему услышать лай соседской собаки, как Стере успокаивался. Прибились две бродячие собаки и к его дому. Обрадовался он, что будить его станут, учуяв чужого, но псы не прижились. Однажды кинулся он собак искать, а их уж и след простыл.
Зимой здесь бывали лишь торговцы да разносчики молока. Они приезжали в Куцариду на санях. Стере работал не покладая рук. Чинил бочонки, конопатил их — словом, минуты без дела не сидел. Когда налетала вьюга, Стере шел к лачуге Григоре. Вместе они коротали время, беседовали. Вмешивалась и жена сторожа.
— А жениться ты не надумал? — как-то обронила ненароком Аглая. — Парень ты видный, деньги, слава богу, есть! Чем не купец? Человек с положением, чего уж там тянуть…
Исподтишка она сверлила его любопытными глазками.
Стере и в голову не приходило ничего подобного.
— А на что мне такая обуза?
— Обуза? Да глянь, как ты один надрываешься. Почернел весь, извелся. Поди нелегко день-деньской таскать спирт этим бездельникам. Жена за тобой доглядит — постирать ли, погладить, состряпать, все как у людей будет. Ты ведь тоже человек.
Ночью он глаз не сомкнул, тяжело ворочался на досках. Лил дождь. В комнате похолодало; давно он не спал с женщиной. Постель ни разу еще не казалась ему такой жесткой. Права Аглая.
Она и не отступалась. Походила несколько недель по разным кумушкам да своим сродственникам. Выведала наконец, что в одном глухом переулке магалы живет Марин Рошиоара. И дочь у него на выданье, подходящая. Кумушки подтвердили, что у Рошиоары есть дом и мастерская. Состоятельный, степенный человек. Бочар.
Аглая заглянула к нему, он что-то мастерил во дворе.
— Здравствуйте, — поклонилась женщина, открыв калитку.
Мастер был пожилой, но еще в силе, работал на холоде в исподней рубахе.
— Здравствуй, — ответил он, помедлив, и встал.
А сам так и буравил женщину взглядом. Обошел кадки, стоящие во дворе, и приблизился к Аглае.