— Выправил документы? — спросил он, сверля зятя взглядом.
— Чего нам спорить, спросите свою дочь…
Лина молчала. Старик набросился на нее:
— Ты что, не хочешь, чтобы он тебя вписал?
Испугавшись, она заплакала.
— Говори! Ну, говори же! — дергала ее мать за рукав. Не будь при этом соседей, Григоре с Аглаей, мужчины бы до ножей дошли.
— Вор! — крикнул Марин Рошиоара. — Ты украл приданое моей дочери! Ничего, я тебе покажу! Найду на тебя управу!
Он побагровел и ринулся на зятя с кулаками. И тому кровь ударила в голову. Аглая кинулась между ними и заголосила:
— Как вам не стыдно! Драться теперь, да нас засмеют!
Тесть хотел забрать дочь домой. Чуть не волоком тянул ее за собой. Она вырвалась и убежала. Нечего ей было делать у родителей. Отец избил бы ее до полусмерти.
Тесть и теща ушли поздно, ссорясь между собой. Вслед им лаяли собаки.
— Закон тебя проучит! — с улицы кричал старик. — Я подам на тебя в суд, ворюга! Или подожгу дом!
— Ничего, помиритесь! — успокаивала его Аглая. — Он тебе зла не желает.
— Я не помирюсь, пока он не внесет Лину в бумаги!
Лине казалось, что прав муж, в особенности когда она думала, как много они уже нажили. И он нравился ей все больше.
Тесть не сдавался, затеял тяжбу. Стере посылал к нему Аглаю, чтобы урезонить, но тот и слушать не хотел. Каждый из них нанял адвоката, вражда разгоралась. Несколько месяцев они не встречались. В конце концов их помирила все та же сладкоречивая Аглая. На рождество Стере устроил большой пир, созвал соседей, и тесть с тещей уселись во главе стола.
Сначала, когда Лина только перебралась к Стере, ей приходилось туго, она себя чувствовала чужой и не знала, как подластиться к мужу, угрюмому, неразговорчивому. В мечтах еще возвращалась к своей первой девичьей любви. Она слышала от матери, что вскоре после ее свадьбы Николае забрали в армию. И иногда, вспоминая о нем, тайком, чтоб никто не видел, плакала.
Но со временем ее робость прошла. Муж уже не казался ей некрасивым. Был бы он только помягче, подобрей! Сама она подходила к нему редко, да и то с опаской. Не знала еще, какая у него душа. Когда он бывал доволен, то сдерживал свою радость, словно считал зазорным улыбнуться. Она слышала его голос в полдень:
— Обед готов?
— Готов.
Он сильно уставал — всегда был в работе. Днем возился во дворе. Купил кур, сам сколотил из досок курятник, покрасил его и таскал с железнодорожной платформы кукурузу на корм. Пересчитывал птиц и утром и вечером, щупал, есть ли яйца; мыл, конопатил бочки, — словом, без дела не сидел.
Стряпней жены был доволен. Лина стелила скатерть, подавала хорошо упревшую мамалыгу и ждала, пока он перекрестится. На Лину он не смотрел. На его мрачном, заросшем серой бородой лице не мелькало ни тени улыбки. Он расстегивал ворот рубахи, вставал со стула, крестился и говорил:
— Дай боже и завтра, как сегодня!
Снова садился, и лицо его чуть-чуть светлело.
Она приносила горячую чорбу, он крошил в нее пахучий злой зеленый перец. Хлебал большой ложкой, причмокивал от удовольствия.
— Вкусно? — спрашивала она.
— Вкусно! — бормотал он, глотая.
Опустошив тарелку, требовал вторую:
— Еще!
Она наливала. Он брал куски мамалыги, нарезанные тонкой ниткой, дул на них и медленно жевал. Лина подавала в глубоких тарелках подливку. Ждала, пока он подберет остатки, отгоняла псов, примостившихся у ног хозяина, и убирала со стола. Стере, вставая, крестился еще раз, затем открывал двери лавки. Колокольчик над притолокой звенел долго и праздно. Лина принималась подметать грязь, занесенную ботинками покупателей. Застыв на пороге, Стере вдыхал запахи дня, глядел на просторный двор, и усталость его как рукой снимало.
Дни летели быстро. Лина их и не замечала. И жизнь промелькнула бы незаметно, если бы иногда что-нибудь не случалось.
С некоторых пор Кристу Сурчел стал чаще наведываться в Куцариду. Он приезжал в высоком фургоне, где стояли бидоны с молоком, в белой рубахе, распахнутой на груди, шумный, веселый, румяный, пышущий здоровьем. В отсутствие Стере подходил поближе к стойке и молча стоял, не спуская глаз с Лины. Жадно пил водку и поглядывал на дверь. Был всегда один. Приезжал обычно раньше всех. Здесь его и заставали остальные: Буланча, Апопий, Ненишор. Когда они с Линой оставались вдвоем, он многозначительно улыбался. Молодому и пылкому молочнику пришлась по сердцу жена Стере, но он не знал, как к ней подступиться. Да и трактирщика остерегался, прослыша о его характере. Входя в заведение, он терялся. Лине было некогда смотреть по сторонам. Являлся он в неурочное время, слишком рано. Если попадал на Стере, залпом выпивал цуйку, кидал медяки, и только его и видели. Когда же заставал ее одну, то вел себя иначе.