Сперва Лине и в голову не приходило ничего такого, но слишком уж порывистым был Кристу. Он кидал на Лину страстные взгляды, и какая-то тень пробегала по его румяному лицу. Он был так непохож на Стере; Лина испытывала непонятное волнение, начинала путаться в бутылках, вздыхала и все больше боялась мужа. То кружила по двору, то хваталась за любую работу, не находя себе места. Кристу снова подзывал ее, заказывал еще шкалик, не отрывая глаз от ее лица. Он поглаживал тонкими белыми пальцами реденькие усики, рыжие, как петушиное перо. Лина все больше смущалась.
Заходили другие посетители, подозрительно поглядывали на болинтинца: очень странно, вдвоем в пустом заведении, оба молодые — это бросалось в глаза. Пошли сплетни, пересуды. Илья за рюмкой водки шутил, вворачивая острое словцо.
Стере неоткуда было обо всем этом знать, и Спиридон напрасно старался как-то ему намекнуть, покачивая огромной головой и громко прихлебывая цуйку. В конце концов, у каждого свое! Трактирщик крутился в житейском водовороте. Вечно в погоне за товаром, он думал только о прибыли. Вернул ли он свой долг Панделе, занял ли еще — никто не знал.
Миновало лето. Приближалась дождливая пора. Стере отправился в Драгошаны пополнить свои запасы вина. Взял денег, сел в повозку и крикнул возчикам, чтоб трогали. В полдень выехали из Бухареста и на следующий день были на месте. Виноградники уже пожелтели. Над драгошанскими тополями осень махала крыльями и сбивала листву. Откуда было знать Стере, что делается дома?
Кристу Сурчел прослышал об отъезде трактирщика и стал наведываться еще чаще. От дел у Лины кружилась голова. Она не обращала на него внимания. Молочник терпел, терпел, но однажды утром не выдержал. Они были одни в корчме. Он приехал с рассветом, гнал так, что лошади были в пене. Перед дорогой для храбрости выпил. Увидя его, Лина насторожилась. Хотела было сказать, что еще рано и в лавке не метено, да не успела. Он быстро подошел к ней и прямо спросил:
— Голубушка, хочешь уехать со мной?
От смущения у Лины вспыхнули щеки. Она пыталась уйти, но Кристу схватил ее за руку и страстно заговорил:
— Ты меня присушила! Не могу без тебя! Видишь? Увезу тебя в Болинтин, заживешь как принцесса! Припеваючи! Работать не станешь. Все для тебя будет! Погляди, сколько у меня денег, я могу купить весь Бухарест! В шелка тебя одену!..
И он швырнул на прилавок пачку сотенных.
Лине стало не по себе. Молочник крепко держал ее за руку, и она не знала, как быть. Вот так, склонившись над ней, он чем-то стал похож на Николае. Она хотела вырваться, уйти, но он не отпускал.
— Пойдем!
— Пусти, не то позову деда Григоре и все мужу расскажу, когда вернется!
— Пойдем! — скрипнул зубами Кристу.
Лине удалось выскользнуть из корчмы и скрыться в доме. Страх охватывал ее при мысли, не видел ли их кто! Она позвала Аглаю, чтобы та побыла с ней до возвращения Стере.
Болинтинец приезжал ежедневно и с горя напивался в стельку. Дружки с трудом выволакивали его из корчмы, клали в фургон и с грехом пополам довозили до дому.
Все это кончилось, когда Стере вернулся домой и почуял неладное. Объяснил ли ему кто, или он сам понял — неизвестно. Лина на Кристу не сердилась. Мужу она ничего не сказала, но с опаской думала о дерзости болинтинца.
Трактирщик застал его, когда тот пялил глаза на Лину. Кристу начал было шутить, затеял какой-то пустой разговор со Стере, но тот оперся руками о стол и сказал:
— Плати и проваливай, если не хочешь беды!
Побелев как снег, Кристу молча встал. Лина вся дрожала за прилавком. Стере грубо ее выругал и, не поспеши она выйти, избил бы до полусмерти.
С той поры никто не видел Кристу в трактире, будто он сквозь землю провалился.
В конце зимы Лина почувствовала, что беременна. Узнав, какое счастье ему привалило, трактирщик чуть не помешался от радости. Созвал соседей, гуляли всю ночь. На следующий день послал Лину к родителям, чтоб их известить.
Земля была еще мерзлая. Надвигалась метель. Лина шла быстро, закутавшись в тяжелый шерстяной платок. Войдя в дом, поцеловала руку отцу и тут же кинулась к матери: ей первой сообщить новость. На радостях они обнялись, потолковали о своих делах, и к вечеру Лина отправилась домой. В конце улицы, у самой площади, она лицом к лицу столкнулась с Николае. Он возмужал и стал выше ростом. На голове у него была солдатская шапка. Ветер развевал полы шинели. Туго затянутый ремень, штык у бедра, сапоги с высокими голенищами — вид у него был бравый. Николае узнал ее не сразу. Лишь когда она приблизилась, окликнул вполголоса: