Хозяйка призвала на помощь Аглаю. Та развлекала гостей, расставляла на столе приборы, пропускала тайком по рюмочке и шумно радовалась богатству хозяев. Вполне оправившаяся Лина освободила помещение трактира, закрыла окна ставнями и готовила все для приема гостей. Бика расцеловал ее у входа — красивая Лина, ничего не скажешь!
Затем Стере показал им все комнаты, свежепобеленные, с занавесками и портьерами из приданого жены. Гости хвалили:
— Любо-дорого! Дай вам бог счастья!
Священник приехал вместе с дьячком. Они привезли с собой святую медную купель. Дьячок нес Евангелие. Вошли, румяные с мороза. Трактирщик угостил их рюмкой водки. Аглая нагрела воды, приготовила пеленки и установила купель посреди комнаты. Батюшка облачился, поцеловав сначала расшитый край ризы, перекрестился и начал службу. Лина внесла ребенка, который плакал у нее на руках; зажгли купленные крестным белые свечи, обвязанные широкими лентами, и комната наполнилась ароматным дымом. Склонив головы, все слушали священника. Голос у него был проникновенный, мягкий. Блики света играли в его реденькой бородке. Худой и бледный дьячок, стоя рядом, вторил ему, Стере с трудом сдерживался, чтобы не прослезиться от радости, время от времени поглядывая на жену, за спиной у которой всхлипывали теща с тестем, дядюшка Гицэ Былку и свояк Василе. Остальные благоговейно вздыхали. Сквозь большие окна проникал голубоватый от снега свет и доносился звон колокольчиков, подвешенных к конской сбруе. Пахло остывающей сдобой и жарким. Батюшка освятил воду серебряным, крестом, макнул в нее пучок базилика и благословил дом. Затем взял ребенка, который опять запищал, и трижды погрузил его в купель. Ему помогали крестный и крестная. Мальчика нарекли Александром.
Аглая завернула ребенка в приготовленные полотняные пеленки, чтоб обсушить, и крестная прилепила ему на лоб серебряную монетку, чтобы счастье сопутствовало ему и чтобы он всегда был при деньгах. Батюшка намазал ему темечко миром и склонился перед иконами.
А потом все сели к столу и веселились до утра…
Случались и неприятности, разве без них обойдешься? Стере, будучи скрягой, часто сердился из-за лишних трат. Журил Лину:
— Ты меня не слушаешься! Не понимаешь, куда я клоню… Не хочешь, чтобы люди ломали перед тобой шапку! Погляди на этих горемык и скажи, неужели нам жить, как они… Не желаешь, чтоб я сделал из тебя барыню?..
Слова мужа задевали слабую струнку в ее душе.
Стать барыней! Да какая женщина не мечтает об этом? И все-таки ее тянуло в воскресенье на прогулку, хотелось развлечься вместе с мужем, ведь они еще молоды, а жизнь проходит.
Когда же она смотрела на несчастного Кирику, на Матея и других таких, как они, горемык, у нее пропадало желание развлекаться. Стрелочник никак не мог выпутаться из невзгод. Снова у него болели дети. И снова он приходил к Стере за подмогой.
— Помогите мне, господин Стере, не оставляйте в беде…
Трактирщик мялся, кривился, но помогал. Ведь не железный же он, в самом деле, а у Кирики столько напастей. Не было весны, чтобы над воротами горемычного железнодорожника не висел траурный флаг. Его приносил какой-то старик с дальнего конца Гривицы и прикреплял проволокой к столбу. Затем уходил и возвращался через три дня, отвязывал и уносил. Это значило, что у стрелочника стало на одного ребенка меньше.
В комнату набивались многочисленные родственники, стоял запах тлена и горящих свечей. Звали попа, который читал что полагается, и маленький ящик везли на кладбище в простой, неубранной повозке. Заплаканные дети бежали рядом, а Кирика шел, держась рукой за некрашеный гроб, не произносил ни слова и не проливал ни единой слезинки до самой могилы. Только вечером, когда все было кончено, он приходил в корчму и требовал литр цуйки. Пил торопливо, стопку за стопкой, чтоб поскорее забыться. Мертвецки пьяный, ронял голову на стол.
Рабочие переговаривались:
— Бедный Кирика, опять у него горе…