Он подружился с дедом Леу. Дед был сутулый, седой, но еще шустрый; он непрерывно курил самодельную трубку и по-стариковски болтал без умолку. Знал все на свете. Его любили послушать, в собеседниках недостатка не было. Он стерег жеребцов-производителей, на которых вывозили мусор, принадлежавших санитарной службе города. Ловко устроился дед: сначала поселился у самых плавней, возле камышовых зарослей, построил шалаш из кукурузных стеблей, вбил в землю пару колышков, достал из мешка котелок для варки мамалыги, треногу — там ел, там и спал. А теперь принимал от старьевщиц собранные ими жестянки, складывал их в кучу, затем запрягал жеребцов в повозку и отвозил жестянки на консервный завод. За это получал деньги. Ему было лет шестьдесят, но выглядел он моложе. Несмотря на свои годы, волочился за старьевщицами и валял их в высоком бурьяне. Время от времени подымался наверх в трактир, выпивал рюмочку водки и возвращался спать в свой шалаш.
Возчики узнали, что он пасет жеребцов. Тайком, чтоб не прознала примария, приводили кобыл, платили старику, и жеребцы брюхатили их лошадей. На Куцариде появилось много жеребят. Зимой дед Леу отсыпался в сторожке, так как делать ему было нечего. Григоре сначала думал, что глубокие снега похоронят под собой и старика и его жеребцов, но тот на зиму сдавал лошадей в управление. Они возвращались холеными и гладкими. Дед же на них не тратился, пуская их на подножный корм.
Стере знал каждого жителя, как собственную душу, со всеми его бедами и напастями — ведь в беде все обращались к нему за помощью. Он помогал не сразу: любил, чтобы его уговаривали. Одни занимались мелочной торговлей в районе Филантропии, другие обрабатывали свои участки. Олтяне расширили дело, прикупив еще земли под огороды. Опытные торгаши, они учуяли рост Куцариды, гребли немалые деньги, наели румяные щеки. Но большинство населения Куцариды бедствовало. Откуда взять денег, если никто не дает? Люди приобретали участки на жалкие скопленные гроши. Здесь они спасались от налогов и долгов, ютились с горем пополам по четверо в комнате, но были довольны, что им не приходится платить за жилье и что у них есть собственные халупы, пусть даже глинобитные. У многих были дочери на выданье. Откуда взять приданое, чтоб выдать замуж? Выдавали порой и без приданого. На свадьбах гуляли по три дня кряду: люди есть люди, у каждого своя гордость. Невесты месяца через два-три после свадьбы становились неузнаваемыми. Даже Григоре их уже не отличал, хоть и знал всех по именам. Население росло, постоянно прибывали новые люди, и куцаридские тропки становились дорогами. Вновь прибывшие располагались по склонам ямы, устраивались кто как мог. А через день-другой шли к Стере и просили муки в долг.
Записная книжка трактирщика наполнялась черточками и палочками. В день получки все отдавали долги, удивлялись, что приходится столько платить, но опасались спорить со Стере или возражать, чтоб не рассердить его. Мир так построен: того, кто тебе дает, нельзя обидеть даже взглядом! Да и разве упомнишь, сколько ты выпил накануне, две стопки или три? Ведь тебя подзывает то один, то другой, с каждым чокаешься и уходить не хочется! А Стере не зевал.
Знали бабы, где находить своих мужиков. Заглядывали в окна трактира, но не решались войти. Тот или иной забулдыга выходил от Стере и кричал: