— Папочка, папочка! На кого ты нас покинул! — билась над его гробом Лина.
Прослезился и трактирщик. В доме было так же чисто, как тогда, когда он приходил свататься. На дворе стояло несколько недоделанных бочек с торчащей паклей. Мастер работал до последнего дня. На стуле висел его измятый передник.
Отвезли его к месту вечного покоя; украшенный венками катафалк тянула четверка лошадей. К воротам повыходили соседи. Процессия медленно двигалась за гробом, мужчины снимали шапки и говорили:
— Царствие ему небесное!
Торжественно и глухо звонили колокола церкви Святой Пятницы. Вошли на кладбище, под ногами заскрипел щебень. Трактирщик вместе с крестным Таке и Гицэ Былку подняли гроб на плечи. У разверстой могилы уже ждали друзья покойного, старые мастера, и посаженый отец Лины. Священник снова читал по книге, все крестились. Женщины плакали, кусая носовые платки. Глаза у них покраснели от слез. Могильщики опустили на веревках гроб в черную яму. Плач вдовы и дочери не заглушал стука тяжелых комков земли, глухо ударявших по крышке гроба. Кладбище было залито солнцем, и лопаты сверкали. Серый дым горящих свечей плыл над могилами. Небо было ясное, кругом прыгали и чирикали воробьи. Тишина, которая здесь царила, навевала грусть. Ушли все вместе, в глубоком молчании, и впервые Стере почувствовал себя кровно связанным с семьей и этими людьми, с которыми он познакомился на своей свадьбе, и они уже не казались ему чужими.
Со временем память о Рошиоаре стерлась. Теща все реже приходила к трактирщику. Лина тайком давала ей денег, они вместе ходили на кладбище, зажигали лампаду в изголовье могилы бондаря, плакали, как все женщины, а затем шли заниматься хозяйством. У Стере были свои дела, и он редко вспоминал о тесте. Все чаще ездил за вином. Стал транжирить деньги. Ведь у него теперь была любовница, здоровая и лукавая. Трактирщик накупил ей на базаре в Гранте ситца и хлопчатобумажных чулок. Прилепился к ней всей душой. Глядел ей в глаза и не мог наглядеться. Войка охотно принимала подарки, хохотала и миловалась с ним. Он гостил у нее по нескольку дней. Уезжая, покупал то монисто из дукатов, то бусы. Сердце сжималось, когда приходилось выкладывать деньги — стоило все это немало, — но он закрывал глаза на расходы, ведь даже скряга раскошеливается, когда вступает в свои права любовь.
Умолял ее ждать и возвращался к своей, законной, еще более суровый и замкнутый. Старая опытная Аглая почуяла неладное и сказала Лине:
— Послушай меня, кума, твой молчальник связался с бабой там, куда ездит. Больно уж зачастил!
Но и Стере был не дурак. Чтоб жена ничего не заподозрила, решил ее развлечь. В один из воскресных дней запер трактир, они с Линой приоделись и отправились гулять. Гривица празднично гудела. По булыжной мостовой, где прошлись поливальные машины, скакали гладкие кони, запряженные в новенькие коляски. Кучера звонили в колокольчики, чтоб им уступали дорогу. На голубых бархатных сиденьях, развалившись, ехали богатые купцы с женами или любовницами, в сюртуках, застегнутых на все пуговицы, выставляя напоказ толстые золотые перстни. В руках у них были трости с серебряными набалдашниками и твердые котелки с узкими полями. Женщины были одеты в легкие полупрозрачные платья. Талии перехвачены широкими лентами, а на голове большие соломенные шляпы.
Простой люд уступал им дорогу, кучера щелкали длинными тонкими кнутами, лошади гордо ступали по каменным плитам мостовой. Прохожие вежливо раскланивались. Трактирщик глядел во все глаза. Торговая улица изменилась. По обочинам высадили молодые тоненькие липы и каштаны, тщательно взрыхлив около них землю. Появились новые дома, большей частью двухэтажные, красиво побеленные, с балконами, увитыми плющом. На затененной улице стояла приятная прохлада. Было по-праздничному оживленно и шумно.
— Глянь, Стере! — удивлялась жена, показывая на витрины, и тут же умолкала: она вспоминала слова мужа о том, что нужно дорожить каждой копейкой, если хочешь достичь чего-нибудь в жизни.
Трактирщик ускорял шаг. Они с трудом пробирались сквозь пеструю толпу. На перекрестках пооткрывались бары с разноцветными тентами и обитыми жестью прилавками. Посетители толпились у стоек, чтоб выпить холодного лимонаду или рюмочку цуйки со льда. Девицы в ситцевых или поплиновых платьях лузгали семечки, игриво пересмеиваясь с солдатами.
У вокзала вместо прежних деревянных ларьков выросли новые кирпичные лавки. Изменились и вывески, замелькали новые имена владельцев. Становилось тесно. Тут осело несколько купцов с большими капиталами. Некто Николае Куркуман — хозяин скобяного магазина в высоком и холодном придворе — торговал черепицей, кровельным и листовым железом, чугунными трубами, гвоздями, ремнями, задвижками, дверными замками — всем, чем угодно. У Маноле Дуламицы был обувной магазин, где толклись крестьяне из Ильфова, приехавшие в Бухарест по делам, перекупщики и жители пригорода. Исидор Кац торговал ситцем в темном сыром помещении. Илья Аргир продавал конскую упряжь, шпоры, удила, сапожные гвозди, воловью кожу, подметки, резиновые набойки, нашивки и всякую другую мелочь. Над внушительной дверью его лавки висела четырехметровая вывеска. Искусный маляр вывел над ней надпись: