Они хотели вернуться в дом, но услышали скрип калитки. Кто-то вошел во двор. Георге узнал его. Это был Тити Арипэ, двоюродный брат цыганки.
— Накрыл я вас, голубки! — сказал Тити, подымаясь по деревянным ступеням. — Сердце подсказало, что здесь вы!..
Он был под хмельком, в самый раз, чтобы начать хорошую гулянку. Покосился на Параскива, которого еще не знал. Параскив равнодушно встретил его взгляд.
Тити был в рединготе и широких брюках из дорогого сукна. В руке вертел тросточку с металлическим набалдашником. Человек средних лет, но еще верткий, с легкой молодцеватой походкой.
— Разрешите представиться, — сказал он, протягивая парню руку, — я Тити Арипэ, пью и лобызаю!
Так он всем говорил. Параскив пожал его вялую влажную руку. Не успел он двинуться с места, как тот уже исчез в доме. Оставшись вдвоем с Георге, Параскив спросил:
— А это что за фрукт?
Старик пробормотал что-то невнятное. Потом его прорвало:
— Дармоед, вот он кто. Говорят, родственник Дидины, но я не удивился бы, если б узнал, что он филер или…
Он испуганно умолк и оглянулся вокруг. Не услышал бы Бозонча, а то несдобровать.
— Хоть он и потрепанный, а бабы по нем сохнут…
Георге явно терпеть его не мог и при случае с великим удовольствием свернул бы ему шею.
— Темный он человек…
И правда темный. Одни говорили, что он налетчик, другие — что сводник, но никто толком не знал, где он бывал и с кем связан… Галантный, расфуфыренный, костюм сидел на нем как влитой, чистенький, отутюженный, туфли со скрипом, в руках тросточка. Весной, как барышня, повязывал на шею шарф — белый шелковый, сильно надушенный. Всегда был гладко выбрит, щеки что попка младенца. А зубы — одно золото, от его улыбки трепетали цыганки. Перстни массивные, филигранной работы из чистого золота, на которые можно купить целый квартал. Знал он господские песни, поговаривали, что крутит с барыньками. Молодился, хоть виски уже тронула седина.
Войдя в дом, Параскив увидел, что, кашляя, Тити вынимает тонкий платок и прикладывает его к губам.
Бозонча давно бы укокошил этого франта, хотя бы за то, что тот носит штиблеты из воловьей кожи с шитым рантом и высокими задниками. Но чем-то этот тип ему нравился. Тем ли, что знал и умел рассказывать разные разности, тем ли, что его опекала Дидина. Они выпивали, целовались, как родные братья. Пусть только кто-нибудь тронет Тити Арипэ! Пусть попробует!.. Хозяин в клочья разорвет такого смельчака.
Было у Арипэ пристрастие — носить цветок в петлице, и того, кто интересовался, откуда у него такая причуда, он обзывал идиотом. Старый кобель строил глазки всем бабам подряд и норовил ущипнуть их за грудь. Мужья сердито смотрели ему вслед. А ему — плевать. Какая приглянется, тут же остановит.
— Целую ручки! — говорил он, снимая шляпу. Ведь он носил и шляпу!
Если женщина, боясь сплетен, пыталась отвернуться, он удерживал ее взглядом. У него были серо-голубые, горящие, как у волка, глаза.
— Я Тити Арипэ, пью и лобызаю! — приговаривал он. Для женщин он был слаще меда. Много шумных историй с ним приключалось, многих красоток он умыкал, хоть романы пиши! Когда пить было не на что, он закладывал костюм и горланил:
— Что я имел и что потерял? Родился голым, на пиджак сам зарабатывал!
Георге прямо воротило от его вида, чтоб он подох, падло гадючье.
Когда они вошли в дом, Тити напевал на ухо Бозонче:
У него был бабий голос, сиплый от табака и вина. Лампы под фарфоровыми абажурами освещали заставленный стол. На полу валялись пустые бутылки. Захмелевший Оака взгромоздился на стул и, расчувствовавшись, молол:
— Плюньте мне в глаза, братцы, но она мне нравится, пусть она цыганка, кому какое дело? У графинь по утрам и то грязные ногти. Не морочьте мне голову! Сердце, оно все чует, все терпит…