Воры ржали, подталкивая друг друга:
— Хлебнула кошка валерьянки!
Певец подсел к Хозяину и затянул:
Бозонча грыз стакан. Музыка горячила:
Воры ревели белугой, уставясь в стаканы. Цыганка бросила взгляд через стол на Параскива. Парень что надо, стройный и ловкий. Широкий лоб, живые глаза. Мягкие каштановые волосы на косой пробор. С недоброй усмешкой он легонько потирал руки.
Параскив встретил ее взгляд и залпом осушил стакан.
Цыгане устали, но не сдавались. Они запели похабную песню, и воры быстро развеселились.
Хозяин посадил Дидину на колени, откупорил еще бутылку. Оака пошел вприсядку. Он связал ботинки шнурками и повесил их себе на шею. Танцевал в носках вокруг стола, подмигивая Санду, а тот хлопал в такт музыке:
— Гоп! Гоп! Гоп!
Светало, вся округа была еще погружена в сон, и лишь в доме Дидины горел свет.
У бандитов было легко на душе, будто судьба сулила им большую удачу…
Разошлись только на третий день. Параскив жадно глядел на Дидину: взять бы да повалить ее! Баба тоже не терялась. Дерзко смотрела ему в глаза, словно подначивая. «Попытай, если сдюжишь!» Цыганке понравился его рот, красный, как маков цвет. Она поняла, что Параскиву неймется. И потому закрутила бедрами — почуяла, что приворожила его.
В последнюю ночь, перед тем как Хозяину схорониться от полиции в деревню, Георге, улучив момент, подозвал Параскива, с которым оставался в доме:
— Айда во двор, постережем Хозяина, пусть пока позабавится со своей…
Они вышли и сели на низкую завалинку. Мутный рассвет повис над городом. По всей окраине дым из труб подымался столбом в небо. На Мандравеле изредка хрипло тявкали собаки, словно рвались хлопушки.
Параскив закручинился. Старик вынул из-под полы бутылку.
— На, парень. Хлебни винца, полегчает…
Тот смотрел отсутствующим взглядом и молчал.
— Что с тобой?
Параскив молчал.
— Все еще не унялся?
Из дома доносился перестук Дидининых каблуков. Она плясала для Хозяина.
— Веселый сегодня Бозонча, и не зря… — добавил старик.
Параскива бесила быстрая музыка и топот ног Дидины. Раздался низкий, сильный голос цыганки. Бозонча хлопал в ладоши в такт танцу.
— Слышь?.. Слышь?.. — дразнил Георге Параскива.
Параскив потерял голову. Схватил бутылку и стал жадно пить. От вина тепло быстро разлилось по всему телу. Во дворе расхаживали два петуха. Они хлопали крыльями, оставляя на песке длинные тонкие следы, копошились в навозе, подымали столб пыли и кукарекали. В доме наконец погас свет.
Наступила тишина.
Внезапно послышался стон цыганки. У Параскива замерло сердце.
— Тс-с! — сказал Георге.
Стон повторился. Это был глубокий, сладостный вздох. Он проникал сквозь тонкие стены.
Старик почувствовал — ногти парня вонзились ему в руку. Параскива трясло. Дидина волнующим голосом повторяла имя Бозончи. Георге взглянул на молодого вора и увидел, что его лицо ожесточилось.
Старик встряхнул парня:
— Слышь, как воркует?
Дикая ненависть охватила Параскива. Ему хотелось вскочить, разбить кулаками стекла, схватить эту бабу за горло…
Небо побледнело. Подул ветер. У Параскива занемели руки. В доме было тихо. Параскив представлял себе лицо Дидины, ее ровные зубы, плотоядный рот и жесткие волосы, горделиво перекинутые через плечо, — в вихре танца она распускала узел. Кто знает, когда он еще ее увидит?
Утром, когда они уезжали, цыганка заговорщически ему подмигнула. Коляска быстро укатила, и Параскив долго смотрел на проселочную дорогу вслед лошадям.
— Надоела тебе хорошая жизнь, жеребчик! — сказал Георге.
Параскив вытащил сигарету и закурил. Они остались вдвоем в доме цыганки до следующего утра. В комнатах еще пахло женской плотью и духами. На одном из стульев висело зеленое платье, и, глядя на него, молодой вор понял, что хочет получить и эту женщину, и власть ее хозяина…
БОТИНКИ
Подрастали и детишки. Целый выводок. Старшим был Оприка, сын Марицы, которая гадала на картах и привораживала девушкам суженых.
Худой, долговязый Оприка отнимал воздушных змеев у пацанов и уже начал попивать цуйку. Хвастался, что бывал и у женщин, но ребята ему не верили, куда ему…