— Где ты пропадал? Я никак не мог тебя найти! Думал, посадили тебя, слух шел такой, или перевели, как меня, на другую линию… Я хотел рассказать, что со мной стряслось…
И торопливо выложил все. Стамате слушал, кивая головой. И в ответ пробурчал:
— А что я тебе говорил, Кристаке? Пока нож не приставят к горлу, человек не пошевелит мозгами.
Они расстались у деревянного моста, возле трамвайного круга.
К Тарапанам тянулись, мигая, тусклые огоньки газовых фонарей.
Озабоченный Кристаке шагал медленно, втянув голову в плечи, подняв жесткий воротник суконного пальто. Он сокрушался, что все это случилось, когда у него ни гроша за душой и не известно, сколько придется сидеть без денег. Занять негде. Лавочник давно перестал давать в долг; с тех пор как начались перебои со снабжением, он твердил покупателям: «Мне нужны наличные, товар покупают за деньги, а не в долг!» А от бедняков какой прок! Они теперь и долг вернуть не смогут.
Кристаке мучился, что загубил коня. Да и хозяева заставят его возместить убыток.
Добро бы страдал он один, Кристаке! На всех окраинах ютится обездоленный люд, изнывающий от болезней и нищеты…
Морозное утро, злое, обжигающее, застало ночную смену во дворе. Водители трамваев развели перед депо костер. Они кидали в огонь просмоленные шпалы, и пламя растапливало снег.
Чуть позже подошли рабочие дневной смены, хмурые, мрачные, как этот зимний рассвет. Чиновники, прознав, что трамвайщики хотят объявить забастовку, глядели из окон на толпу, которая собиралась у высоких железных ворот. Комитетчики в ту ночь не пошли домой. Ноги у них совершенно окоченели, они все продрогли, но продолжали агитацию. Холодный воздух только оживлял их небритые, усталые лица.
К девяти, чеканя шаг, прибыли полицейские, посланные префектурой для поддержания порядка. Внутри здания продолжались переговоры с администрацией. Прошел еще час, но никакой ясности не было. Невозмутимые полицейские оцепили двор, расставив по сержанту через каждые пять метров.
Во дворе стояли лужи мазута. Раздавался дробный перестук ног — мороз пробрал и служителей порядка. Толпа повернулась к ним спиной. Все взоры были устремлены на выкрашенную в голубой цвет дверь, откуда должны были выйти делегаты.
Прошло еще полчаса, в передних рядах усилился ропот. Из голубой двери вышло пятеро. Ответа они не принесли. Нужно было еще ждать.
Вскоре по окрестным улицам промаршировали солдаты. Войска заняли все предместье. В морозном воздухе отчетливо прозвучали отрывистые слова команды, стук прикладов по обледеневшей мостовой. Роты занимали позиции.
Несколько трусливых стрелочников пробрались к выходу и удрали в город.
Кристаке нашел своего кондуктора. Тот рассказал ему, как намучился с вагоном, пока доставил его в депо. Начальство требовало вызвать Кристаке, чтоб он отчитался за гибель лошади.
— Сами виноваты! — сказал инвалид. — Я не уплачу им ни копейки — перевели меня к черту на кулички, рады в гроб меня вогнать!
Кондуктор удивлялся:
— Чего мы здесь стоим как идиоты? Чего ждем? Они нам ничего не дадут, вот увидите. Только дневной заработок потеряем…
Кристаке зло взглянул на него. Он не спал ночь и весь кипел от гнева.
— С такими недотепами, как ты, нам, конечно, ничего не дадут…
— Что ты, Кристаке, да я тоже говорю…
— Что говоришь, что? Тебя послушать, так им пятки лизать надо. Тебе-то ничего, ты не женат, а у меня пятеро детишек, мне уже невмоготу. И не один я такой. Погляди вокруг, разве другим легко? Я вот тоже недавно думал: много или мало зарабатываешь — что поделаешь, жизнь такая! Нет, так больше нельзя! Разве ты не понимаешь, они просто издеваются!..
Кондуктор промолчал.
Томительно тянулись часы. К полудню мороз немного ослаб. Делегаты снова пошли в контору. Сначала посоветовались между собой, спросили собравшихся, поддержат ли их, и, услышав в ответ гул одобрения, скрылись за тяжелой дверью.
— Что они там внутри делают? До сих пор не могут ничего решить? — недоумевал кое-кто.
— Плохо ли им в тепле — не то, что нам, на морозе подачки выпрашивать…
Часов с десяти к депо стали съезжаться коляски. Из них вышло несколько господ в дорогих меховых шубах, с тросточками в руках. Это были члены правления Трамвайного общества, те, что прикарманивали деньга рабочих. Некоторые из бастующих с уважением уступали им дорогу, бормоча вполголоса «здравия желаем», но большинство глядело на них с отвращением; раздались шиканье и свист.
Около часу дня толпа потеряла терпение. Кристаке очутился в передних рядах, почти у самой голубой двери. Сзади нарастал ропот. Выглянуло солнце. На двор, покрытый рыхлым снегом, упали бледные тени.