Капитан приказал солдатам:
— Разогнать толпу!
Дрожа от ярости, он хлопал себя по бедру снятой с руки перчаткой. Кристаке сделал Стамате знак: «Чего ждать? Мы не должны дать им выехать…»
И шагнул вперед, стукнув своей деревяшкой. Его охватила жажда бунта. Он еще на фронте получал зуботычины от фельдфебеля за свое упорство. Был бы он посильнее, придушил бы этого франта с раскрасневшимся на морозе лицом.
Солдаты двинулись с винтовками наперевес. Дело принимало серьезный оборот. Стамате хотел подойти к стрелочникам, но один из них, тот, что держал в руке камень, швырнул его в середину строя. Раздался крик и удар камня о мостовую. В задних рядах коротко хлопнул выстрел.
— Они стреляют, стреляют! — испуганно взвизгнул кто-то.
Столпившихся на тротуаре прохожих и зевак словно ветром сдуло. Полицейские кинулись избивать бастующих резиновыми дубинками. Рабочие в замешательство сбились у ворот депо. Отступившие было солдаты ринулись теперь в толпу, опуская приклады на головы, Кристаке почувствовал, что кто-то сорвал с него шапку. Он не успел пригнуться и получил удар прикладом в плечо, его понесла напирающая сзади толпа; он еще успел увидеть Стамате, который дубасил кого-то по спине, и упал прямо под ноги жандармам. В ярости он хотел пробиться вперед, полз с трудом, локтями прокладывая себе дорогу; треск выстрелов не испугал его. Полицейские старались открыть большие железные ворота. Уже не слышно было нервных команд офицеров. Злые выкрики рабочих заглушали все.
— Не пускать их, не пускать! Сюда, на помощь!
У железной решетки, сквозь которую были видны вагоны, Кристаке схватил за горло какого-то полицейского комиссара. Тот занес резиновую дубинку. Кристаке несколько раз с размаху ударил его, тот упал.
Кругом молча дрались. Стамате исчез. Пытаясь выехать со двора, предостерегающе прозвонил первый вагон. Сквозь запотевшие окна ухмылялся молодой парень. Кристаке нагнулся, поднял кусок грязного, покрытого мазутом льда и, швырнув его через решетку, попал в окно трамвая. Послышался чей-то крик, кто-то приподнял Кристаке сзади и швырнул на землю.
Ворота приоткрылись. В толпе завопили:
— Не пускайте, братцы!
Брань, глухой удар прикладом. Кто-то свалился рядом; на снегу расплывались пятна крови — красная, горячая, она растапливала лед. Кристаке пытался еще ползти, сразиться с кем-то в последней схватке. Он ничего не видел, глаза ему застилало пеленой. Запах крови, ее горячие струйки на щеках еще больше распалили его. Он не сознавал, что лежит один у железной решетки. Толпу оттеснили жандармы. Он хотел встать, пойти навстречу вагону, на котором, словно в ночное время, горели фонари. Но что-то мешало ему. Он обессилел, будто вся кровь вытекла из его жил. Потрогал бедро, ощутил что-то горячее и липкое, поднес к глазам красную от крови руку и понял, что получил удар штыком.
У него перехватило дыхание, он не смог сделать и нескольких шагов. Деревяшка скользнула по камням. Задыхаясь, он упал на мостовую во дворе депо, куда успел проползти. Мимо него медленно проехал вагон. Ему хотелось швырнуть что-нибудь ему под колеса, чтоб прекратить их скрип. Кто-то оттащил его в сторону, потом ударил его сапогом в лицо, и он провалился в пустоту.
Кристаке хоронили в последний день декабря, под Новый год.
Стамате с друзьями несли гроб до самой могилы. За ними шли рабочие. Их изможденные, небритые лица и седые головы сливались с серой зимней мглой. Покойник был легким, от его истерзанного тела, похожего на обрубок, мало что осталось.
Кладбище заполнила большая толпа. Перед разверстой могилой говорили товарищи, выступали один за другим взволнованно, гневно, проклиная тех, от чьих рук пал Кристаке Куцу. Дети Кристаке молча слушали все эти речи. Младшие плохо понимали, что происходит.
Рос глухой ропот рабочих табачной фабрики и «Арсенала». Среди них тоже были люди, потерявшие своих близких. Но борьба и потери закалили рабочих, сплотили их.
НА ИСПОВЕДИ
Однажды летним утром какой-то тип с реестром под мышкой, вероятно чиновник, весьма прилично одетый, в соломенной шляпе, посетил предместье, обойдя дом за домом всю Куцариду. Он стучал палкой в ворота, собаки заливались лаем, их едва унимали хозяйки.
— На святой храм… — говорил он и мусолил карандаш, готовясь записывать. — Сколько не жалко, пора и вам иметь пастыря и церковь.
Богобоязненные женщины шарили за образами, под матрацами, там, где обычно прятали свои гроши.
— Жизни не стало, — говорила жена Матея. — Может, господь вспомнит и о нас, грешных…