Бабка Маргиола, вдова Миалы, не поднимала глаз. Она стояла на коленях, прижавшись сморщенным лицом к дорогому облачению священника.
— Ну, говори… — торопил ее батюшка. — Постилась?
— Да, батюшка. Соблюдала все строгие посты: рождественский, великий, святых апостолов, успенский, по средам и пятницам, в канун крещения, усекновения главы Иоанна Крестителя…
— А в день вознесения господня?
— Конечно. Крошки в рот не взяла.
— Так.
— И не строгие соблюдаю: благовещения, петровский…
— А хартии?
— И хартии, на святого Сильвестра, на святого Алипия, на святых Анисию и Федору…
— Рыбное ешь?
— Редко, ваше преподобие…
— Ешь почаще, рыбная пища чистая и угодная богу. Потому ее так много. Приходи на благовещение и преображение, отпущу тебе грехи.
— Приду, батюшка…
Батюшка снова читал по книге и снова спрашивал:
— Обычаи не забываешь?
— Что вы, батюшка! Справляю все праздники: масленицу, святую троицу, вознесение, введение во храм пресвятой богородицы, день святого Николая, святого Димитрия, не говоря уж о рождестве и пасхе…
— В воскресенье работаешь, шьешь?
— Даже щепочки с земли не подымаю.
— Черта поминаешь?
— Ох, бывает!
— Чтоб больше не поминала? Отбивай по двадцать поклонов каждую среду и пятницу…
— Слушаюсь, батюшка.
Священник переводил дыхание.
— А имя господа всуе поминаешь?
— Да как это можно? У меня пять икон: одна про потоп, одна без серебряного оклада — святых Димитрия, Кира и Иоанна, одна с раем и адом, одна со святым Ильей и одна с поверженным Вельзевулом, господи, спаси и помилуй!
— Не произноси имени нечистого перед алтарем.
— Не буду.
— Сделаешь еще тридцать поклонов.
— Сделаю, батюшка.
У нее уже заныли колени, и она попыталась изменить позу. Священник накрыл ей голову шелковой, шитой золотом епитрахилью и стал читать из Евангелия.
Маргиола замерла, затаила дыхание, ничего не видя в темноте. Из-под двери тянуло холодом, и она зябла.
Батюшка склонился над ней:
— Скажи мне…
— Все скажу, батюшка.
— Блюдешь себя в чистоте?
— Блюду.
— Моешь ли тело?
— Мою.
— Так для здоровья и делай, господу богу угодна чистота и покорность. Знахарством занимаешься?
Окаменела старуха.
— Как сказать? Плавлю иногда олово для какой-нибудь дуры, заговариваю с уголька, отвожу зло на собак, лечу прострелы…
— На картах гадаешь?
— Гадаю.
— Чтоб не гадала больше и слушала только глас божий. За гадание отобьешь еще двадцать поклонов!
— Отобью, батюшка.
— Сейчас прочту тебе отпущение.
И снова молился, чтоб господь простил ей грехи.
Со страхом слушала бабка Маргиола о наказаниях, уготованных грешникам на том свете, и слезы так и лились у нее из глаз.
Батюшка продолжал выспрашивать:
— Порчи ни на кого не насылала?
— Нет, батюшка.
— И не насылай, прогневишь господа.
— Не буду, батюшка.
— Ртуть не катала?
— Нет, батюшка, нет.
— И не катай, большой это грех.
— Прости меня, господи!
— Чревоугодничаешь?
— Бывает, батюшка.
— Не смей больше! Блюди себя в чистоте, не поддавайся лукавому и молись на ночь. Подаешь неимущим?
— В поминальную субботу раздаю милостыню за упокой души моего мужа.
— Так. Одежду его раздарила?
— Раздала нищим, батюшка.
— Поминки справляла?
— Справляла.
— Хорошо. Ступай!
Бабка Маргиола подымалась, потирала коленки, целовала попу десницу, крестилась и пятилась к двери.
Под звон колоколов старухи выходили из церкви, торжественно спускаясь по ступеням. Души их были чисты, как белая бумага. Взволнованные и просветленные, глядели они на ясное весеннее небо. Глубоко вдыхали свежий воздух и чихали.
— Видишь, простудилась, — говорила бабка Тинка.
— Сквозит в церкви, — добавляла бабка Кирица.
— О чем это вы? — спрашивала глуховатая Ликсандра.
— Сквозит в церкви.
— Ага, сквозит…
— А жену Цулука видели? — ядовито спрашивала Аглая.
— Видели.
— Вся извертелась.
— Как та змея…
— Совесть нечиста…
— Разоделась, что попугай, и зыркает по сторонам.
— Заткнитесь, старые балаболки, что вас разобрало? Так говорить — сатану тешить. Тьфу, опять помянула нечистого!
— А сама только что исповедовалась!..
— Что вы говорите?
— Что там говорить? Снова помянули нечистого.