— Почему сатану тешить? Ведь это Цулукиха такая, а не я.
— Потому тешить. Нельзя его имя поминать.
— А дурак муж считает ее святой! Э-хе-хе, в мое время разве такие были мужья, не дай бог, если какой заподозрит свою жену! Мой хватал меня за косы и крутил, и вертел, ни дна ему, ни покрышки!
— Ну а ты, Маргиола?
— Что она говорит? Что говорит?
— Говорит, черт бы побрал этих потаскух, чего им только неймется? Ох, опять черта помянула!
— Чего им неймется, вы не знаете, чего?
— А жена портного, что, лучше? Ну и лупит он ее, господи прости, чтоб ему повылазило. Бьет и тогда, когда у нее и в мыслях ничего нет.
— Замолчи, Тинка, замолчи, не черни людей. Сама знаешь, злая ты на язык!
— Побожусь, что она и в церковь не ходит. Такие вспоминают бога, только когда их припечет!
— Что она говорит?
— Ох, опять «что говорит», совсем ты оглохла, Ликсандра! Заткнись.
Бабка Ликсандра в недоумении останавливалась посреди дороги и пожимала плечами:
— Кого заткнуть?
— Оставь ты ее, она уже из ума выжила…
— Да ты на себя посмотри. Сама как сморчок!
— Кирица, не замай! Не то прокляну! Ничего после от меня не получишь!
— Да что с вами, господи прости, словно вы на исповеди и не были? Глупы вы, старые…
— Ты не слышала, что она сказала, Аглая?
— Поганый у нее язык!
— Что она говорит, что говорит?
— Поганый, говорит…
— И то правда.
— Ты тоже скажешь…
Над перебранкой старух простирался благодатный весенний вечер.
СМЕРТЬ МАРИНА
Вечером к Марину заявился кум, и они порядком надрались… Спал Марин плохо, ночью раза два вставал, чтобы попить воды, во рту пересохло. Проснулся рано. Заснеженная Куцарида словно вымерла. Только где-то внизу дышала яма. На бойне, где он забивал скот, работа начиналась в пять утра. Голова у него была тяжелая, тянуло лечь. В доме было не топлено, лампы он не нашел, поэтому умываться не стал и, ворча, вышел на улицу. Ходу до бойни около часу. Небо темное, луна из-за облаков едва проглядывает.
Вдруг в его затуманенном мозгу возникло видение. Марину почудилось, что стало светло как днем и там, где были сугробы, пышно расцвели яблони, подул теплый ветер и в белоснежном одеянии, окруженный сирыми и убогими, появился Иисус Христос. Марин понял — наступило второе пришествие. И что ни пожелай, все исполнится.
— Ну, а тебе чего бы хотелось, Марин? — спросил сын господен.
— Чего хотеть мне, горемыке?
— А ты все-таки подумай!
Марин вспомнил, скольких животных он забил и как дрожал воздух от мычания волов… Сам он никогда в рот не брал ни мяса, ни птицы, а был весь в крови. Кровь заливала его одежду и душу. У себя на окраине он не зарезал бы и курицы. Бабы над ним смеялись: «Ох, Марин, Марин, ну и выдумщик же ты! Боишься впасть в грех из-за курочки, а на бойне кромсаешь быков!» — «Да, но там же я на работе!» — отвечал он. «Служба службой, а ты ведь адвентист, нас не проведешь!»
Но Марин не был адвентистом. Просто сердце у него было как распахнутое в мир окно. Он любил помечтать, любил цветы и птиц, а в его комнатушке жило несколько чечеток и старых воробьев…
Иисус Христос внимательно смотрел на него.
— Скажи же мне, чего ты хотел бы, Марин?
— Сделай, господи, так, чтобы в ладу жили люди и звери и чтоб не лилась больше кровь. Я вот мяса не ем и не тужу.
Христос исчез, и Марину привиделось, что его окружили телята и теплыми мордами, от которых идет запах парного молока, тычутся ему в руки. Черные добрые глаза глядят на него, и он понимает их немой язык, гладит телят по холкам.
Как ему было хорошо!
В конце улицы Марин очнулся. Видение пропало, и только ветер громыхал вывесками купеческих лавок, железо скрежетало и лязгало. Он сплюнул и ускорил шаг.
— Тьфу ты, черт, до чего водка доводит!
У берега Дымбовицы в нос ударил запах крови, доносившийся с бойни. На каменном мосту в густом тумане сгрудились, мыча от страха, могучие быки; вспотевшие погонщики понукали их, громко щелкая кнутами. Кругом стоял рев скота, топот копыт.
В этом шуме брань погонщиков была едва слышна. Быки, протискиваясь, бились о железные ворота, сторожа не успевали их считать.
В высоких окнах бойни, забранных грязными деревянными решетками, окованными железом, сквозь пыльные стекла светились мощные электрические лампы. Марин вошел в просторное помещение с рельсами, покрытыми коричнево-фиолетовым липким слоем навоза и крови. Вонь стояла невыносимая. Скрипя, катились длинные вагонетки, доверху груженные тушами. Их толкали бородатые люди в кожаных передниках, с острыми ножами за поясом.