— Здорово, ребята! — хмуро бросил Марин.
— Здорово!
Марин молча переоделся, глядя, как быстро движутся стальные крюки с висящими на них тушами.
Приступила к работе первая бригада.
Сквозь ворота в каменной ограде погонщики проталкивали скот. Быки метались, чуя запах горячей крови. Чаще хлопали бичи. Рабочие тащили животных за веревки, орали и ругались. Потом железные створки захлопывались.
Бойцы скота в рваных майках с усилием натягивали тросы, сдвигая крюки с освежеванными тушами. На пол капала кровь. В следующем отсеке их проворно снимали и разделывали.
— Как ты, Марин? — спросил его напарник.
— Так себе, дружище, раскис малость…
— Что-нибудь случилось?
— Выпил вчера с кумом и стал прямо как тряпка.
Было видно, что Марин не в себе и на сердце у него скребет.
— Сам не пойму, что со мной такое… Погулять бы в красивом саду, передохнуть чуток, надоела мне эта кровища…
Напарник смотрел, как ловко Марин скручивал цигарку.
— Двадцать лет на этой работе, осточертело кормить мясом господ.
— Устал ты!
— Не в этом дело. Что-то тут другое. Мне сегодня было видение. Будто Христос спустился с неба. Ходил босой по Куцариде…
— Ну и что?
— А то, что слышишь. Шел впереди толпы босяков, заметил меня и спросил: «Чего бы тебе хотелось, Марин?» — «Чего мне хотеть, господи? Чтоб все было хорошо!»
— Сказал он тебе, что для этого надо делать?
— Не помню.
Парень весело ухмыльнулся.
— Эге, Марин, да ты никак и сейчас под мухой. Пойди проспись!
— Какой тут сон? А работать кто за меня будет? — И он зло сплюнул. — Человек не для того родился, чтобы только мучиться и каяться, нужна ему и радость.
— Мы так живем потому, что лоботряс Адам позарился на древо господне.
— Оставь ты господа в покое! Нам-то что делать? Желудок требует своего и знать ничего не знает. А мне охота погулять на воле, надоело мне все.
Он встал, надел передник и пошел в отсек, где трудилась его бригада.
Снаружи сквозь давно не мытые стекла едва пробивался тусклый свет. Рабочие разошлись по бетонным стойлам, разгороженным в рост человека. Здесь забивали скот. В старых стенах стойко держался удушливый запах крови, навоза, человеческого пота. Стоял неимоверный грохот подъемников, убирающих туши, скрип блоков транспортера, лязг железа, грубая брань рабочих, хрюканье свиней. Долговязый малый с отвислой челюстью проталкивал их по двадцать штук в решетчатую дверь. Трое других рабочих встречали это стадо в специальном помещении и били животных деревянными молотками по голове, ожесточаясь по мере того, как нарастал предсмертный свинячий визг.
Сердце Марина сжалось. Он видел, как бойцы скота кромсают мясо, рубят кости, как несколько грузчиков таскают разделанные туши во двор. В бетонном отсеке оставили только внутренности. Другая бригада принялась сортировать почки и маленькие красные сердца. Длинные ленты кишок, как кружева, повисали на бетонных стенках.
— Ты готов, Марин?
— Готов!
Рабочие первой бригады, те, что забивали свиней, развели в сторонке маленький костер и жарили свежие уши и хвосты.
Раздался пронзительный свисток, все вскочили, вытирая жирные губы, пряча за пояс длинные острые ножи.
Ушли и эти. Уступили место третьей бригаде.
Все стихло. Прекратился гул лебедок. Марин попробовал на язык острие ножа. Нож был длинный, тонкий, с голубоватым лезвием. Замерла шумная толпа рабочих. Даже бойцы скота, словно напуганные тем, что оборвался ужасающий рев, заговорили шепотом. Струя воды, бьющая под сильным напором, смывала с цемента следы крови.
За железными воротами, похожими на гигантский стальной гребень, ждали своего часа притихшие быки. Глаза у них налились кровью, короткие рога тускло поблескивали. Они стояли неподвижно, впритык друг к другу, и казались каменными изваяниями.
— Давай! — крикнул кто-то, и рабочие подняли руки.
Со скрипом двинулась тяжелая решетка. Рухнула тишина, сменившись многоголосым ревом. Погонщики взмахнули бичами, передние животные уперлись, став поперек дороги; быки сбились в кучу, толкали друг друга, терлись грязными боками. От них шел тяжелый дух.
Бойцы обматывали каждого быка за шею короткими холодными цепями и тащили в бетонные отсеки. Быстрым ударом ножа они забивали животное, ловко отделяли голову от туловища и снимали шкуру.
Последний бык, которого забил Марин, был рыжим, с короткой волнистой шерстью. В предсмертных судорогах он упал к ногам Марина, его стекленеющие глаза выражали укор.