— Эй, берегись! — крикнул со стороны напарник Марина.
В железные ворота галопом ворвалась партия черных бычков. У Марина дрожали руки. Он ощутил вялость во всем теле, прислонился к стене и на секунду расслабился. Коренастый бычок стремительно кинулся прямо на него. Марин поднял руку и всадил ему нож в шею. Бычок захрипел, втянул запах крови. Марин знал, что промазал. Его охватил страх. Он собрался нанести второй удар и в этот миг ощутил дикую боль, успев лишь увидеть бешеные глаза бычка, пропоровшего ему живот.
— Помогите, он забодал Марина! — закричал напарник.
Десяток ножей прикончили бычка. Среди туш неподвижно лежал Марин.
Никто не сказал ни слова. Рабочие выволакивали туши из помещения, и в жуткой тишине постукивали по рельсам копыта забитых быков.
Два грузчика подняли Марина, вынесли во двор и положили на снег. Лицо его сохраняло суровое выражение. Так он и лежал, сжимая нож в правой руке, словно намереваясь заколоть еще кого-то на том свете.
Напарник принес сверток с одеждой Марина, положил ему под голову и сказал тем, кто стоял вокруг:
— Ничего, он счастливее нас. Отмучился, сиротина. Теперь ему хорошо. Он говорил, что надрался вчера как следует со своим кумом. Хоть не зря жил! — И крикнул остальным: — Пошли, работа не ждет!
На холодеющий труп тихо падали снежные хлопья.
Через широко распахнутые ворота рабочие гнали новую партию могучих быков. От их мычания содрогались стены.
ПОСТ
По склонам ямы ветер гнал листья акации. Часов в пять мусорщики разводили дымные костры, и голубые струйки плыли над обнаженной землей. Пахло прелью. Стремительно опускалась холодная ночь. Под обрывом мелькали огни. По откосу, как хищный зверь, пробирался октябрь. Воры уносили свое жалкое добро к полюбовницам. Приближалась зима, одолевали ищейки. С восходом луны их темные силуэты возникали на глухих тропках.
Георге и Параскив несли старые, потрепанные одеяла. Хозяин развлекался где-то со своей кралей, не желая ничего знать. Их двоих послали подготовить берлогу.
— Везет нам с тобой, Параскив, как утопленникам!..
Парень шел рядом, поглядывая, не видит ли кто, что они тащат узел.
Над пустошью висел кривой серп луны, холодный и бесстрастный. Под тонкими фуфайками кожа от холода покрылась у них мурашками. Старик вздохнул:
— Как накатит окаянная зима, так и лезут мне бесы в душу. Хоть бросай ремесло.
— Как это бросай?
— Да так. Жить бы по-людски, под крышей. Надоело мыкаться, хватит с меня.
Он остановился и положил одеяла на землю.
— Понеси один…
Они загляделись на звезды, рассыпанные в великом множестве по черному небу. С Куцариды доносился собачий лай.
— Слышишь, Параскив? Собаки… И у собак есть свой дом. Где б ни бегали, им есть куда вернуться. А нам?..
Параскив сплюнул, усевшись на мягкий тюк.
— К чему нам дом? И разве у нас его нет? Пансион, да и только! Еда бесплатно, ночлег бесплатно — все задаром, и бьют — денег не берут… Вон там, вверху, за монастырскими стенами, в Вакарешти, нас только и ждут. Для воров там родной дом, — и он загоготал.
Георге грустно присвистнул.
— Да, попадем и туда! Хоть передохнем, не будем голодать и холодать…
— А что, плохо тебе живется?
— Нет, не плохо.
— Не спится? Земля жесткая?
— Спится.
— Так в чем же дело?
Старик промолчал.
— Пошли? — наконец спросил он.
— Пошли.
Они двинулись дальше. На Куцариде было темно и пустынно. Только на Гривице горели фонари. Воры заспешили. До дома Дидины было еще далеко.
Звезды незаметно двигались по небосклону. Через час Большая Медведица была уже прямо перед ними, над Мандравельским переездом. Ее мерцающий хвост навис над низкими домиками. Воры не разговаривали и слышали лишь шум своих шагов по пыльной дороге да шелест ветра в сухом бурьяне. Высохшие стебли, давно сбросившие семена, клонились под ветром, издавая знакомые шорохи.
Сколько у них в жизни было таких ночей? Разве сочтешь?
Воры устали. Параскив бросил узел на землю. Старик вытащил сигарету, размял ее в руках и предложил:
— Хочешь разок затянуться?
Параскив схватил сигарету, попросил огонька и жадно закурил.
— Вот так, — вздохнул он с облегчением. — А то я и забыл, как курят.
Луна стояла высоко и освещала их осунувшиеся лица. Георге посмотрел на небо и выругался:
— Таращишься, стерва, невеста подвенечная, чтоб тебя…
Он был не в духе. Опять хандрил. Чтобы немного отвлечься, встряхнуться, начал расспрашивать Параскива.