— Так говоришь, мать родила тебя в девках?
— Да. Был у нее ухажер, обрюхатил ее и смылся. Что было делать? Пришлось меня нянчить, поить-кормить. Как она, горемычная, маялась! Работящая была женщина, ничего не скажешь. Стирала на богатеев. Я у нее был как розанчик. Всегда чистенький, наглаженный, ел от пуза. Пока не связался с Флорей. Он меня и научил уму-разуму: «Почему так мучится твоя мать?» — «А что мне делать, дяденька?» — «Поработай и ты лапкой, стяни что-нибудь, а то вырастешь — ремесла никакого нет, то-то наплачешься!» Запало это мне в душу. Хватилась матушка, за что ее стали выгонять хозяева, избила меня до полусмерти… Думал, отрежет мне руки. И сам ее стукнул. Так она и не смогла со мной сладить. Померла, сердечная, от чахотки, а я остался с Флорей. С ним и воровал на магале…
— Обучил он тебя?
— Обучил.
Старик словно жвачку жевал.
— Будь она проклята, такая жизнь! Был бы у меня сын, сделал бы я из него честного человека!
— На кой ляд?
— Так. Чтоб он не знал страха, спал спокойно, не дергался.
— А тебе что, страшно?
Георге призадумался. Потер лоб жесткой рукой.
— Нет, не страшно… Эх, сколько я всего повидал… Я все прошел. Что еще меня может напугать? Тут другое… Как тебе сказать… Кошмары замучали.
Параскив внимательно на него посмотрел. Тускло отсвечивали побелевшие волосы старика. Под нижней губой залегла черная тень, придававшая ему мрачный вид. Он был, конечно, слишком стар для их ремесла. С таким напарником трудно работать. Удивительно, как Бозонча еще держит его в шайке.
— Мне бы сейчас другое, — немного погодя заговорил старик. — Устал я, так устал… Мне бы свою халупу, спокойно жить где-нибудь, где меня никто не знает, построить бы голубятню, развести голубей, приваживать туда и чужих и ловить их на клей. Ты знаешь, как приятно пахнет птичий клей?
Он закурил еще цигарку. Глубоко затянулся едким дымом дешевого табака и продолжал, не глядя на Параскива:
— Скликать их по вечерам: «Гули-гули-гуленьки, идите к папе, гули-гули» — и кормить зерном с ладони, а затем гонять всю стаю. Слышать ночью, как они шебуршатся и воркуют. Когда я был маленьким, убил одного из рогатки. Выстрелил, он и свалился к моим ногам. У него была белая блестящая шейка с нежным пушком и клюв желтый-желтый, как яичный желток. Я ему попал прямо в глаз. А второй глаз был голубой и холодный, как стеклышко. Я почувствовал на руке его горячую кровь, и меня будто обожгло… С той поры как увижу голубей, так и вспоминаю о нем. Все ищу похожего, с такой же белой шелковистой шейкой, с глазами-бусинками, чтоб клевал с моей ладони и чтоб слушал я по ночам его воркованье. Я умею и приманивать их и завлекать на голубятню. Жить бы с этого… Да ремесло не позволяет…
Уже и луна шла к закату. Лила из своей плошки ржавый свет и катилась, катилась…
Георге встал:
— Пошли, путь не близкий.
Параскив растер онемевшие ноги и поднял узел.
— Давай понесу.
Дорогу можно было сократить, пройдя переулками Дудешти. Они миновали фонари и пошли прямиком через пустырь. Старик упрямо продолжал:
— У нас золотое ремесло, право слово, золотое. И все-таки даже оно надоедает. Тебе не приходило в голову, кто научил воровать Флорю, Бозончу, Оаку, Санду, Нику Шкуру? Я! Спроси у них. Они же не мертвые. — Его тусклые глаза оживились. Он вытянул вперед тонкую белую руку: — Сколько она перетаскала! Скольких разорила! Для меня старалась! — И горько сплюнул. — Теперь ученики поносят меня. Что делать! Остарел. Забыли, что я научил их вынимать человека из ботинок так, чтоб он даже не почуял! Ругают, да не гонят. Я им еще нужен. У меня нюх хороший. Если я наведу — дело верное. Но мне уже не везет, устал. Нужно завязать, пока не вышибли… Да и вообще я работаю по старинке. Теперь крадут иначе, не то что в мое время. Молодежь работает тоньше. Мы грабили на большой дороге, это совсем другое дело. Мы были простаками-куроцапами. Совали серу в дырки курятника, одурманивали птицу, засовывали курам головы под крыло, чтоб не кудахтали. И считали себя умниками! А как посмотрю на нынешних, понимаю: дураками мы были! Теперь живут целый месяц с одного налета. Конечно, знали и мы удачи. Как-то в молодости с шайкой Торопялы зарубили топорами целую городскую заставу. Кровь лилась рекой, парень! Утопнуть можно было. Рубили направо и налево, головы летели, как поленья. И все богатые купцы. Мы отрезали у них пальцы и снимали перстни. Я набил цельный карман. Перстни брали только с зелеными и красными камушками! А деньги таскали — мешками! Добрались мы однажды до одного владельца пекарни. Искали золотишко, не могли найти, так хорошо он припрятал. Как взялись за него, так он и раскололся. Выскочили его рабочие на подмогу. Восьмерых мы уложили, с хозяином — девять! Пока мы глядели на них, откуда ни возьмись кот — давай мяукать. Зарубили и кота. Потом мне его жалко стало, чем он нам помешал? Тогда про нас даже в газете написали. Два года искала полиция. Это было перед войной. Ну и били же нас, чтоб мы признались, но мы поклялись молчать. Ничего у них не вышло. Ух, как сейчас слышу причитания баб! Я рубил топором все что ни попало — хрясть! Хрясть! Работал…