— Одна-одинешенька.
— Такая молоденькая и уже одна!
Вино ударяло в ноги. Они потчевали и ее:
— Выпей с нами, голубка!
Пила глупая гусыня. Выставляла на стол орехи. Без скорлупы. Только нежную сердцевину. Вздыхал от удовольствия Георге.
— Лафа, Параскив!
Вдова шла приготовить им постели.
— Ты пока выйди на улицу, — шепнул ему старик.
И пробирался к женщине.
Она стелила простыни в горнице. Вытаскивала из сундука тяжелое шерстяное одеяло, вышитые подушки и две рубахи покойного, белые, туго накрахмаленные. Георге начинал действовать. В комнате было прохладно и раздавалось пение сверчка. Старик рассматривал фотографии на стене и спрашивал:
— Это кто?
Ну как не ответить?
— Свекор.
— А это?
— Посаженый отец у нас на свадьбе. А вон там мой Думитру, когда еще служил в полку, он был сверхсрочник! Ох, подумать только, как мы жили тогда и как мне тяжко теперь…
Старый кот клал ей руку на шею.
— Что ты делаешь?
— Тс-с!
— Господи помилуй!
— Лучше ты себя помилуй!
— Да как это можно!
У ворюги были редкие усы и глаза с поволокой. А женщина в соку, томит ее одиночество.
— Оставь меня, миленький!
— Тс-с!
И расстегивал нитяные петли ее блузки.
— Я позову соседей…
— Зови!
И целовал ее в пушок за ухом, где у женщин самое сладостное место.
— Хоть потуши лампу, а то все видно!
Жулик задувал лампу.
— Тяжело без мужа?
— Тяжело, кому говоришь!
— А нынче утеха?
— Утеха!
Уставал Георге. Выходил во двор. Расталкивал Параскива, который пристраивался где попало.
— Ступай, милок, а то постель остынет.
Подкатывался к женщине молодец, стройный как тополь. Чувствовала гусыня, что это уже не тот, не старик…
Под утро она сладко храпела. Параскив будил Георге; они собирали в кучу рубахи, простыни, одеяло, всякое белье из сундука. Делали два узла, туго затягивали углы. Вдова ничего не слышала, спала мертвым сном. В окна сочился свет зари. Кукарекали петухи.
Они тихонько ушли, распахнув калитку, и в два счета оказались на шоссе. При выезде из села остановили попутную повозку. Уселись. Крестьянин спросил, что у них в узлах.
— Мать у него умерла, — объяснил старик и показал на Параскива, который тут же прикинулся сиротиной. — Старая женщина. Мы похоронили ее и забрали все тряпки, чтобы их не разворовали.
— Царствие ей небесное! — перекрестился возница.
При въезде в Бухарест они, боясь полиции, сунули ему сто лей и остановились у лавки старьевщика.
Господин Гольденберг схватился за голову:
— Уж не убили ли кого?
— Как можно, хозяин, — обиделся старик. — Или вы не знаете, какая у меня сноровка — комар носа не подточит…
Сошлись в цене, и воры удалились, облегченно вздыхая, с деньгами в карманах.
Так пролетела неделя. Параскив все спрашивал:
— А где же Оака? Где Нику Шкура? Где Флоря? Санду Счастливчик?
Где им быть? Они сошли с поезда в предместье Александрия и отправились к своим старым знакомым.
Здесь они выдавали себя за торговцев. Никто их не знал. Постучали в окошко. Хозяева тепло приняли их. Было сыро, моросил дождь. Им постелили на кроватях и на лавках, места хватало, развели огонь; сам черт не нашел бы их в этом глухом уголке. Радовался Флоря, что добрался до тепла и уюта. Деньги у них были, они заплатили хозяевам за еду и вино. В воскресенье вышли в город, на рынок, разведать как и что.
Нику Шкура вытащил из кармана штанов свою жульническую придумку. Остановился неподалеку от мелких торговцев.
— Кто берет машинку, чудо-машинку специально для старух и для тещ! Машинка для вдевания ниток, лей штука, лей штука!
Он вертел в руках крученую проволоку и нитку. Это была приманка. Подходили кумушки и девицы. Пялились на машинку. Оака чистил их карманы. Не густо, конечно. Но мелочишка набегала. Прислушивались, приглядывались. Народ здесь денежный. Все оптовики, зерном торгуют. Место подходящее для воровских дел. По шоссе день и ночь тянулись возы и сани, груженные мешками. На заре из Бухареста обычно возвращались купцы с богатой выручкой.
Так они и жили, пока снова не задула вьюга. Наступила суровая зима. Вся Мунтенская низменность покрылась снегом, и движение по шоссе застопорилось. Темнело рано. Сидя в тепле, воры резались в карты. В сладкой истоме Флоря зевал и потягивался:
— Вот это житуха!..
— Живи — не тужи!
— Разлюли малина!
— Каждая косточка млеет…
Слушали завывание ветра на улице. Смотрели на морозные узоры, разукрасившие стекла.