— Ну да ладно, деньги выколочу, — успокоил он себя, — ведь не жалкие гроши меня делают, а я их…
И впервые за долгое время уснул довольный.
На следующий день Стере приоделся и слонялся по лавке, пока не пришла Аглая, важная, в толстой длинной шали с кистями. Сказала, что их уже ждут. Стере повесил замок на дверях, попросил Григоре, вертевшегося у порога, присмотреть за корчмой и ушел с Аглаей.
Рошиоара ждал их за накрытым столом.
— Поклон вам, родители невесты, — весело сказала сваха.
— Добро пожаловать, — приветствовал гостей бочар.
Он принарядился в праздничный толстый пиджак и брюки в полоску. На шее у него был повязан широкий галстук с большим узлом, застегнутый сзади под накрахмаленным воротничком. На животе висела блестящая цепочка от часов.
Жена бочара — сухонькая чернявая женщина с худым лицом, завернутая в длинные мятые юбки, — в смятении не знала, с чего начать разговор. Дочки не было видно, но из соседней комнаты, как из засады, доносилось учащенное дыхание.
Одна Аглая чувствовала себя как дома:
— Вот он! — и указала на корчмаря.
Мужчины пожали руки, приглядываясь друг к другу. Жене бочара Стере поцеловал маленькую холодную руку. Мастер окинул его беглым взглядом. Торговец был статен, ловок и здоров. Бочар пригласил Стере и Аглаю:
— Садитесь!
Корчмарь оглядел комнаты. Он успел оценить и двор, и вещи. Ладное хозяйство! Простору вдоволь. От ворот до самой двери бочар выложил дорожку кирпичом. Ко двору примыкал сад из молодых развесистых деревьев. У порога галдела домашняя птица: куры-рыжухи, ширококлювые гуси, ленивые серые утки, что бродили вперевалку, черно-голубые индюки с перьями, отливающими краснотой; на крыше гулькали голуби, у ворот хрюкал боров. Дом был побелен известью, в комнатах постелены ковры. И все сияло, как медный пятак, — страшно притронуться.
Сперва смущались и гости и хозяева. Одна Аглая говорила за всех: что было, что будет. Чувствовалось — сватать ей не привыкать.
— А дочка-то где? — притворно удивилась сваха.
— Там вон. Робка она у нас. На людях не бывала. Вот и стесняется, — сказал бочар и тут же крикнул: — Лина, а ну, поди-ка сюда, детка!
В соседней комнате что-то легко зашелестело, но никто не вышел. Стере нетерпеливо смотрел через порог.
— Ты что, оглохла? — рассердилась мать и поднялась.
Привела ее за руку.
Легкая как пушинка, стройная, тонкая девушка с ясным лицом и большими глазами вошла, ни на кого не глядя. Она потупилась, зная, о чем идет речь. Каждая жилка в ней трепетала. Под голубой льняной блузкой угадывалась юная острая грудь.
Стере встал.
— Не бойся, подай руку господину Стере, — подбодрил ее отец, — он тебя не съест.
Она расплакалась, как маленькая.
— Ну, дочка, господь с тобой, поздоровайся, — подтолкнула ее мать.
— Не бойся! — проговорил корчмарь.
Он подошел к ней и взял ее за белую теплую руку. Она все плакала. Стере глаз с нее не сводил. Девушка вздрагивала всем телом, и на спине у нее бились черные косы. Она безутешно рыдала.
Аглая засмеялась. Много она перевидала плачущих девушек. Поначалу пугались, а после ох как входили во вкус!
Мужчины заговорили о том о сем, женщины уселись рядышком. Бочар спросил Стере про его лавку, про службу в армии, про заработок, потом про себя рассказал, что он человек не из последних, дочка у него одна, в холе выросла, родня у него — люди степенные, все как на подбор, в мастера вышли, как и он. После окольных разговоров; перешли к делу. Рошиоара не спешил. Он предлагал корчмарю захаживать, поближе познакомиться с дочкой, и если Лине жених понравится, то он отдаст ее за Стере с легким сердцем, потому что пора дочке замуж. Но он должен еще подумать да разузнать, с кем дело имеет. Пусть Стере не обращает внимания на испуг дочери, таковы все девушки перед замужеством, что поделаешь, и его жена бегала от жениха, а потом привязалась…
Мастер говорил хорошо, доброжелательно. Ему приглянулся корчмарь, и он рассчитывал, что в конце концов они поладят. Не очень-то ему нравилось, что лавка Стере находится у ямы Оату, на окраине Куцариды. Хотелось бы, чтоб дочка осталась при нем, дома, под родительским оком.
Жена Рошиоары принесла варенье. Аглая села поближе к Лине, увещевала ее сладкими речами и, уходя, бросила матери:
— Когда свадебку-то сыграем?
Женщина пожала плечами, глянула на мужа, на дочку и ничего не ответила.
Настала весна. Дороги поросли травой. Над магалой распростерлось ленивое голубое небо. Бочар частенько наведывался к корчме Стере, осматривал его дощатую лавку, советовался с женой. Жених приходил по воскресеньям к ним в гости, приносил девушке кульки конфет. Казался неловким. Часами просиживал подле Лины, рассказывал ей про свое, глядел в землю и не стал ей ближе. Старики выдумывали себе работу во дворе и оставляли их одних в доме. Корчмарь, обхватив колени руками, тяжело вздыхал и ждал, когда девушка заговорит. Лине он не нравился. Она глядела исподлобья на высокого плотного мужчину. Ее пугали его крупные натруженные руки, широкие корявые ладони. И казалось, совсем некстати она разражалась плачем. Но отец-то знал, в чем дело… Полюбился ей парнишка, ее одногодок, Николае. Ничего удивительного: выросли они вместе, по вечерам встречались в конце магалы, брали друг друга за руки и краснели. У Лины гулко билось сердечко от любви к парню, но ее держали под замком с тех пор, как появился этот чужак. А Николае бродил у забора и насвистывал допоздна, пока в доме не гасли лампы. Лина вся горела: бежать к нему, перемахнуть через забор. Но бочар не дремал. Чертыхался, выходил во двор и спускал собак. Николае долго кружил подле дома. Видела она его несколько раз. Нет, пожалуй, только раз, когда не было отца дома. Мать притворилась, что ничего не замечает и не слышит, подпустила ее к воротам. Поговорить едва удалось, потому что мать боялась, как бы не вернулся отец из города. Лина рассказала парню про свое горе. Ничего не поделаешь, придется подчиниться. Парень слушал ее, опустив голову. Смуглое лицо его посерело. Он чуть было не заплакал, да устыдился. Только губы кусал и ковырял землю ногой. Она поспешно протянула руку на прощанье и убежала. Влетела в дом, бросилась на кровать измученная, дрожащая.