Все посмотрели на Санду. А его обжигала мысль о Дидине.
— Где денег-то взять? — мрачно спросил Нику Шкура. — Вот пошли мы воровать иконы, вместо того чтобы подумать о своей душе. Хозяин взял свою половину, и нет ему дела до нас, разнесчастных. А полиция вот-вот накроет!
— Деньги! Деньги! — набросился на него Флоря. — Если вам нужны деньги, следуйте совету этого размазни Георге! Сделайтесь честными людьми, примитесь за работу!..
Оака грустно рассмеялся:
— Пусть дураки вкалывают! Была бы работа счастьем, она бы беднякам не досталась! Только идиот променяет свободу на жалкие гроши. У каждого своя честь! Вон горемыки, что живут на окраинах! До седьмого пота вкалывают, а что толку?
— Не будет у них палат каменных! Мы против них баре, Флоря! Подумаешь, десяток затрещин, год-два тюрьмы, это же чепуха! Зато сам черт нам не брат…
— А про Бозончу забыл? — прохрипел старик.
Параскив прислушивался. Даже среди этих людей не было спайки. В их словах парню чудились злоба и зависть.
— А ежели, к примеру, бросить воровство, за что же взяться? — спрашивал Санду. — «Знай свое дело, в другие не суйся», — говорил мой отец, он тоже был вором. Пусть дураки бьются и надрываются. Главное, чтоб все было шито-крыто и не переводились набитые кошельки. Хватай то, что плохо лежит. Живем однова! А о том свете пусть попы думают. Какие из нас ангелы?
Вмешался Оака — язык у него, видно, чесался:
— Можно подумать, одни мы — воры! Крадут все. Только те, что похитрее, выставляют себя честными, а на глупых все шишки сыплются. Если судить каждого по справедливости, то и нам бы рай достался! Мы клюем крохи — там чуток, тут чуток! А честь что шаль: чем пышнее, тем больше под ней скроешь. Конечно, у нас на совести есть и душегубство… Что поделаешь? Ремесло такое. Ведь иной раз не пырнешь, не спасешься! И если кто встал тебе поперек дороги, ты его убираешь, не то он тебя упечет…
Георге чувствовал, как у него сводит живот от голода. Чтобы немного отвлечься, он вмешался в разговор:
— Все это так, но у меня душа болит, как подумаю, сколько денег прошло через мои руки и ничего не осталось!
Санду Счастливчик смачно сплюнул.
— Эх, Оборвыш, мы сами не знаем, как нам хорошо! Возьми первого встречного на улице и спроси его прямо, знаешь, так, в упор: «Скажи-ка, голубчик, чего ты достиг? Что сделал в своей жизни? Накопил денег, построил дом, взял женщину к себе в постель, наплодил детей, ну, а еще что?»
— Что же еще человек может? — спросил из своего угла Нику Шкура.
— Да так, дурость: взять, к примеру, и выбросить ночью деньги в окно, плевать, что будет завтра…
— Люди злые и жадные, так их… — вмешался Параскив. — Живут, как собаки! Тронешь их добро — рычат! А кто сказал, что это добро их собственное? Кто так рассудил? В чьих руках закон? Если бы я решал, я спросил бы каждого: «Почему у тебя больше, чем у него? А у него почему больше, чем у тебя? Разделю-ка я все поровну: отберу у вас лишнее и отдам тем, у кого ничего нет…»
Параскиву хотелось сказать еще кое-что, но он прикусил язык. Ведь можно спросить и у Хозяина, почему он всегда делит добычу надвое: половину берет себе, а половину бросает всем остальным, как кость собакам.
В ту ночь Георге лег рядом с Параскивом. Было холодно. Он прикрыл парня слоем навоза.
— Воняет, но тепло держит, — сказал он. — Эти чистюли выпендриваются, а дрожат не хуже нас с тобой.
Он курил полулежа, привалясь к куче песка. Костер догорел, и только последний уголек поблескивал, как медная монетка. Слабый отсвет падал на осунувшиеся лица воров. Санду храпел. Нику Шкура ворочался с боку на бок. Старик глядел на леса стройки. У него был грустный вид, и тень под нижней губой выделялась резче.
— Ты не спишь? — спросил Параскив.
— Нет.
— Почему?
— Не знаю…
Посыпалась щебенка, слышно было, как она стучит по доскам, словно дождь. Пахло гашеной известью, а от кирпичных стен несло сыростью. У парня застыли ноги. Он подбросил кусок доски в костер, и огонь разгорелся. Пламя осветило заплесневевшие стены.
— Эх, Параскив, были бы у меня четыре стены, только чтоб мои, собственные! Чтоб никто не смел выгнать меня вон. Чтоб я сидел, как тут, разводил огонь, время от времени выходил во двор к голубям и подзывал их: «Гули, гуленьки!» Чтоб садились они мне на руки, клевали с ладони, а я поглаживал бы им перышки: «Нате, детки, гули-гули…» С чего это мутят воду люди, у которых есть дом? Тьфу! И еще нам проповеди читают. Мне кажется, что Хозяин когда-нибудь бросит нас и уйдет со своей Дидиной. А мы? Как птенцы куропатки…