— Ты готов, лежебока? Иди грузи хлеб!
Мьелу выводил из конюшни сытую кобылу — у господина Бики была маленькая коренастая лошадка, — похлопывал ее по теплому животу, налаживал упряжь и украшал лентами, ведь что ни говори, а весна наступила. Весной у Мьелу бывало много работы, приходилось недосыпать.
Возвратившись в четыре часа и отчитавшись перед хозяином, он мыл фургон, очищал от грязи рессоры, тер скребницей кобылу, подметал конюшню и делал еще много другой работы; уставал так, что хоть ложись да помирай! Но Мьелу привык. В пять утра он выезжал с фургоном, полным хлеба, за ворота пекарни. Хозяин пересчитывал рогалики и пышки по два лея за штуку. В задней части фургона укладывали триста буханок серого хлеба, на самом дне лежали с одной стороны белые булки, с другой — калачи. Продавай-поспевай!
Мьелу поплевывал на ладони, хлопал кнутом, и кобылка резво пускалась в путь по мостовой Гривицы. Торговая улица была еще погружена в темноту. Фургон подскакивал на ухабах. В некоторых домах зажигался свет. Еще пахло снегом, но мороз уже слабел. За мостом Мьелу сворачивал в сторону Цэкалии, ехал мимо кирпичного завода, по скверным дорогам Гранта. На рассвете бывал у Чертова колодца, где когда-то убили женщину. За день объезжал подряд все улицы. Слезал с козел и кричал у каждых ворот:
— Хле-еб!..
На этой окраине он продавал сто буханок серого. Часам к восьми поворачивал обратно и гнал на Гривицу. После девяти дороги развозило, и было бы уже трудно проехать. Мьелу оставлял и железнодорожникам сто буханок, потом ехал с последней сотней на Куцариду. К булочкам и рогаликам не прикасался. Они предназначались господам, жившим за Тарапанами. Туда он попадал к одиннадцати — половине двенадцатого, когда барыньки продирали глаза; они спали долго — еще бы, голубая кровь, им нельзя подыматься ни свет ни заря.
Летом и зимой бывало легче. Кобылка тянула исправно, одно удовольствие было подпрыгивать на козлах, посвистывать, щелкать кнутом. Но начинались дожди, и дорога портилась. Как ни легок фургон, он утопал в грязи Гривицы.
Мьелу подталкивал фургон сзади, подымал за оси. Помогали ему и жители окраины — в плохую погоду они ждали Мьелу у колонки, что рядом с трактиром. Запах свежего хлеба проникал в открытые окна, щекотал ноздри. Детишки бросали свои игры, стреляли из рогаток по фургону, пугая лошадь и крича:
— Хлеб привезли! Хлеб привезли!
На Куцариде Мьелу продавал и несколько плетеных булок, которые держал наготове в ящике под козлами: две трактирщику, две попу и несколько пышек гадалке Марине.
Когда он вынимал их из ящика, бедняки отходили в сторонку и жадно глядели издали. Ене беззубый, сын Спиридона, самый настырный, просил у Лины:
— Тетенька, дай кусочек булки!
Он держал в руке горбушку серого хлеба, только что купленного отцом. Лина огрызалась:
— Пусть тебе мать покупает, — и уходила в дом, прикрывая булки передником.
Ене беззубый смотрел на свой еще теплый кусок. И этот хлеб хорош! Правда, кисловатый, но все равно хлеб! Он растерянно улыбался стоящей вокруг детворе и грустно шутил:
— Ничего, ребята, отец сказал мне: «На том свете мы будем есть белый хлеб, а богатеи будут глядеть на нас и пускать слюнки!»
Заводил свой волчок, подхлестывал его кнутиком, а сам жевал сырой мякиш, который комом застревал в горле.
Мьелу жалел ребятишек, даром бы дал им плюшку, но ведь они все на счету у хозяина!
Он возвращался через Тарапаны с пустым фургоном, когда солнце стояло в зените. Фургон тарахтел по скверной дороге. Слуга господина Бики останавливался в тени под акацией, привязывал вожжи к гвоздю, вбитому в козлы, слезал, вытирая пот со лба, и усаживался на тротуар. Вынимал из сумки деньги, пересчитывал их. Доставал из-за толстого пояса, которым был туго подпоясан, карандаш и клочок бумаги. Прямо на земле, в пыли, раскладывал деньги, сортируя их на бумажные и металлические. Если дул ветер, то бумажки он придавливал камнем. Мелочь складывал горкой, монетка к монетке, чтоб ни одна не закатилась.
Кончив считать, открывал дверцу фургона и мелом отмечал на ней должников. Каждая буханка — палочка! Должники были из куцаридской бедноты, которая расплачивалась раз в две недели. Покончив и с этим, подводил черту и складывал цифры. Поплевывал на ладони, снова пересчитывал монеты по два лея, чтоб не было ошибки. Хо-ро-шо-о! Оставалась и ему кое-какая мелочишка. Он завязывал ее в грязную тряпицу и прятал за пояс. Это были его деньги, хозяина они не касались. Что хозяйское, то хозяину, что сверх, то ему, Мьелу. По совести!
Довольный тем, что счет вышел правильный, он широко крестился, трепал лошадку по гриве и лез на козлы. Он чувствовал себя спокойно и уверенно под мягким солнцем и ясным небом.