Мусорщики отворачивались, чтобы дурачок не видел, как у них на глаза навертывались слезы…
СИНЕФТА
Был субботний день. В предместьях женщины выходили на улицу, чтобы раздавать милостыню за упокой души умерших близких. У ворот одного из домов воры заметили высокую стройную девушку, которая шла легкой, танцующей походкой. Косы, словно вожжи, били ее по спине.
— Глянь-ка, Оборвыш, — сказал Нику Шкура.
Глянул старик — хороша штучка!
Долговязый Нику схватил ее за руку:
— Куда путь держишь?
Девушка несла миску с выпеченными из теста фигурками святых.
— Раздаю милостыню, — ответила она.
— А мне дашь? — И обжег ее взглядом.
— Дам.
Не успела она протянуть миску, как он запустил туда руку. Георге стоял рядом, посвистывая, и не спускал с девушки глаз.
— Как же тебя зовут, доченька?
Высоко вздымая молодую грудь, девушка потупилась и, глядя на снег, тихо вымолвила:
— Синефта.
— И чья же ты? Так бы и съел тебя!
— У меня нет отца, он был возчиком на Тарапанах и погиб.
— Что ты говоришь!
— Что слышишь.
Нику Шкура пожирал ее глазами.
— За помин его души и раздаешь милостыню?
— Да. И за помин матушкиной тоже.
— И матушка у тебя померла?
— Померла.
— Господи, прости ее, грешную… И не тошно тебе одной на этом свете?
— Да нет, меня тетка приютила.
Девушка осмелела и ворошила снег носком маленькой туфельки.
— Я зайду к тебе, — сказал Нику Шкура. — Где ты живешь?
— А зачем?
— Да так, зайду как-нибудь вечерком, вдвоем поскучаем…
— С тобой поскучаешь!..
Старик хмыкнул.
— Ишь ты, чертовка!
Долговязый толкнул его локтем.
— Заткнись, Оборвыш, испортишь все дело! — И обернулся к ней снова. — Так где же ты живешь, деточка? Я куплю тебе материи на платье, туфельки. У тебя ж ни кола ни Двора, сиротинушка!
— Ишь ты какой сердобольный, не сглазить бы! — улыбнулась Синефта, и старик посмотрел на нее внимательней.
У Синефты — на вид не дашь ей и семнадцати — было ясное лицо невинной девушки. Но от ее улыбки озноб пробирал.
— Не дразни, Синефта. Погубят меня твои глазоньки…
— Так я же сказала, живу на Тарапанах. Найди, если сможешь, только не нарвись на тетку, не то тебе несдобровать.
И ушла, покачивая косами и крутыми бедрами.
Старик поднес ладонь ко рту:
— Ну, что скажешь?
Нику Шкура пожал плечами.
— Эта весь квартал обеспечит, да еще и на сторону даст, — решил Георге.
— Ты что! Совсем еще зеленая, молочком от нее пахнет!
— Какое там молочко! Настоящая бестия. Не слышал, что ли, как у нее язык подвешен?
Сыпал мелкий снег, было совсем не холодно. Старику надоело скрываться. Легавые немного ослабили слежку, и воры вышли: надо хоть кошелек стянуть в трамвае. Разделились, чтобы не бросаться в глаза. Санду Счастливчик и Параскив отправились на Гривицу; Санду хотел научить парня незаметно вырезать карманы. Этот недотепа Параскив еще не умел орудовать лезвием. Так продолжаться не могло, воровское ремесло требует сноровки.
День оказался удачным. Нику Шкура успел разжиться деньжатами в трамвае, или, как он говорил, «сходить на базар». Они со стариком остановились у Северного вокзала, где была страшная толчея и где так удобно чистить карманы «воробушкам». На всех платформах народ. Одни пассажиры ожидали отхода поезда. Другие только что прибыли. Провинциалов видно издалека. У них испуганные лица, они растерянно озираются. Все им в диковинку. Извозчики стоят на самой площади перед вокзалом. Трудно тащить тяжелый груз, нужна помощь. Богатые клиенты эти разини из Галаца и Браилы!
Жулики поняли друг друга без слов.
— Георге, подцепим какого-нибудь толстяка побогаче и понесем его чемоданы. Ты один, я другой. Выйдем на улицу, я подмигну — и рванем: ты направо, я налево. Встретимся на базаре в трактире «Две блохи».
Сказано — сделано! Нику приметил фраера. По виду барин: в полосатом костюме и в дорогом пальто. С тростью.
— Хозяин, позвольте поднести чемоданы, — сняв шапку, подошел к нему старик.
— Дешево берем, четвертак до извозчика, — добавил долговязый.
Тот согласился. Жулики подхватили вещи. Шикарные чемоданы! Из свиной кожи, с металлическими замками. Воры взвалили их на спины и пошли к выходу, где стояли извозчики. Сзади спокойно шествовал фраер, постукивая тростью по каменным плитам перрона. Воры, ускорили шаг. Толстяк едва поспевал за ними.