— Какой отказ, ты же не юнец!
В конце концов Петрика Кырку встал и, спотыкаясь, подошел к столу Бозончи. Георге предложил ему стул, он поблагодарил и спросил:
— Разрешите?
— Пожалуйста, пожалуйста! — ответил Хозяин.
— Извините за беспокойство, дама танцует? — И взглянул на Дидину.
— С удовольствием, — ответила она, улыбаясь, и встала.
Так цыганка оказалась в объятиях Кырку. От нее приятно пахло духами и разгоряченным телом. Она легко кружилась, и он осмелел. На них глядели жены, таращились, завидуя председателю, и сами мастеровые: «Ишь ты, чертов сын!»
Ну как тут не заважничать? Дидина прижалась к его груди, и председатель совсем одурел. Болтал без умолку. То одну историю расскажет, то другую. Обо всем позабыл. Закончив танец, подвел цыганку к столу, поцеловал ручку и, очумевший, вернулся на свое место. Залпом выпил вина и уставился в пол. Жены еще не возвратились. Их кружили Георге и Параскив. Купцы не сердились. Они потребовали еще несколько бутылок вина и подсели к столу Бозончи. А пройдохам только того и надо было. Женщины веселились вовсю, обижаться им не приходилось. Георге совсем заморочил им головы. Он им нашептывал:
— Ох-ох, какой у вас ротик!
Гусыни хихикали:
— Тише, муж услышит…
— Ну и что?
Женщины, которые уже много лет не слышали ничего подобного, жмурились, млели от удовольствия.
Параскив кружил в объятиях худую даму, платье висело на ней, как на вешалке. Он нахально смотрел в ее унылые глаза и говорил:
— Когда я еще увижу вас, милочка, очень вы мне нравитесь.
— Вы шутите, — смущенно говорила она.
— Да что вы! Я люблю усталых, томных женщин, от бывалой птицы и навар гуще…
— А ну вас, смеетесь вы!
— Вовсе не смеюсь!
Замелькали конфетти, на танцующих посыпался бумажный дождь.
Шустрые девицы стали продавать открытки — предстояло выбрать королеву бала.
Петрика Кырку потребовал целую сотню и выложил на стол деньги. Бозонча поднял стакан. Вино сверкало при свете люстры.
Он тоже потребовал сотню. Кругом взвивался серпантин и наяривали скрипки.
Тогда-то и сорвался Петрика Кырку…
Собутыльники вошли в раж. Бозонча заказал еще вина.
— Я плачу́! — изобразил он из себя подгулявшего купчика.
Гости тут же возмутились:
— Нет, друг, мы хотим уплатить за пять батарей, не спорь, а то рассердимся…
Препирались, пока напитки не доконали их. К утру вся братия целовалась с Георге, а он шарил по их задним карманам.
— Ты наш человек, дорогой Костика, — говорил Георге, запомнив их имена. — Дай бог здоровья твоей жене и деткам.
— Пусть будут здоровы, дружок!
И снова целовались — друзья до гробовой доски. Совсем разомлели простофили. Подозвали к столу музыкантов.
— Эй, Пикуляца, подойди ближе, сыграй хорошему человеку! — кричал Костика Галеш, старый лавочник, торговавший на Центральном рынке.
За ним потянулись и другие: Михалаке Тобу, Иордан Белушика, скорняк, человек лет сорока, который обычно пил только по воскресеньям у себя за обедом, и колбасник Пику Калата.
Григоре Пикуляца подошел со всем своим оркестром.
— Здравия желаю, господа!
Костика осмотрел его с головы до пят и встал. Он слегка пошатывался, вот в общем, еще держался. Поцеловал музыканта в обе щеки и вздохнул.
— Ну, давай послушаем…
Гости сникли, осоловели. Цыгане настроили скрипки, и Пикуляца вкрадчиво запел:
Жены притомились, хотя выпили мало. Санду Счастливчик снова приглашал их танцевать. Нику Шкура тоже в грязь лицом не ударил. Чем он хуже? И крутил этих дур, будоража и дразня их.
Санду и Нику увели жен подальше от мужей. Ухаживали за ними. Глядел долговязый на одну из них с восхищением:
— Эх, сударыня, пустил бы я на тебя своих чертей!
Толстуха в восторге хихикала:
— Ох, пусти, если можешь!
Устав, Нику подмигивал Георге:
— Давай теперь ты!
Тот сразу пристраивался, вытерев по мужицкой привычке потные руки о штаны.
— Сударыня, теперь я с вами станцую!
И кивал долговязому Нику, который крутился волчком. Петрика Кырку прижимал к груди Дидину, чтоб чувствовать ее горячее тело.
— Ты с ним обвенчана? — спросил он цыганку.
— С кем?
— Да вот с ним.
Дидина засмеялась.
— Нет.
Председатель замялся.
— То есть на содержании?
— Угу, — шепнула она.
Он совсем расхрабрился. Пот тек с него ручьями. Дидина чувствовала его набитый деньгами бумажник.
— А ты какими делами ворочаешь? — начала она издалека.