— Я торговец. Ты не слыхала о Петрике Кырку?
— Нет.
— У меня же на Каля Викторией большие двухэтажные дома, магазины…
— Что ты говоришь?!
И теснее прижалась к нему грудью.
— А ты? — подступал председатель.
— Не видишь?
Цыганка смеялась ему в ухо, и ее горячее дыхание дурманило Петрике голову.
— И тебе не скучно с этим старикашкой?
— С каким старикашкой?
— А с тем толстогубым, с кем пришла.
— Почему ты спрашиваешь? Пожалел меня?
— Эх! — воскликнул он.
Зал был полон дыма, и даже сквозняк от распахнутых настежь дверей и окон не помогал. На эстраде половина оркестра — три молодых аккордеониста — продолжали играть для гостей.
— А не хотела бы ты богатого купца? — продолжал Кырку. — Он холил бы тебя, как принцессу!
— Это как же?
У председателя развязался язык.
— Значит, так. На всем готовом, наряды, обувь — все, что хочешь, лишь бы любила его.
— И кто он такой?
— Как кто? Я!
Дидина посмотрела на воров. Параскив сидел за столом и следил за ней. Пил молча, зло. Его зеленые глаза пугали цыганку и в то же время нравились ей. Она чувствовала на своем лице горячее дыхание председателя, его широкую, пухлую руку, елозившую по ее спине, и ей захотелось любви. Он еще что-то говорил, но она уже не слушала. Встретилась взглядом с Бозончей. Тот кипел от едва скрываемого гнева.
— Еще вина! — крикнул он. — Я плачу!
Она поняла, что он не пьян и дома будет бить ее за то, что позволила Кырку щупать себя. Но ей было хорошо, и она чувствовала себя счастливой оттого, что раззадоривала мужчин и знала все их слабости.
— Отвечай же! — бормотал председатель.
— Я подумаю…
— Чего там думать…
— У вас же есть законная жена?
Петрика Кырку посмотрел ей в глаза:
— Разве ты сама не понимаешь, что это приедается!
— Ведь у вас, наверное, и дети есть?
— Есть, дай бог им здоровья. Но при чем тут семья? Я уже не молод, мне хватит того, что накопил, теперь я хочу транжирить. Денег у меня, как у турка! Гляди!
И приложил руку к груди, где выпирал туго набитый бумажник.
Зал пустел. Пикуляца все еще напевал на ухо Галешу:
Михалаке Тобу вытащил сотенную купюру и, послюнявив, прилепил на лоб запевале:
— Вот так, теперь страдание!
Пикуляца опустил глаза и сменил песню:
Ремесленники чуть не плакали.
— Пой с чувством, с надрывом! — умолял музыканта Пику Калата.
Подошел аккордеонист. Михалаке Тобу прилепил и ему на лоб сотенную.
Нику Шкура подтолкнул Параскива:
— Теперь не зевать! Фраеры разгулялись вовсю.
Санду танцевал с купчихой, разодетой, как на рождество. Потом сдал ее с рук на руки Георге и подсел к торговцам. Санду не мог не воспользоваться тем, что они пьяны, — легко и незаметно поубавил содержимое их кошельков. Он весело смеялся, но на Хозяина поглядывал с опаской, как бы тот чего не учуял.
Затем подсчитали открытки. Кырку купил еще пятьсот штук для Дидины, еще пятьсот купили его дружки. И стала Дидина королевой бала. Огласили громко ее имя, и купчики захлопали в ладоши. Жены косились на них, но делать было нечего. Посреди зала освободили большой круг в честь избранной. Едва державшийся на ногах председатель артели подошел к ней и, как полагалось, пригласил на танец. Его распирало от гордости. Он кружил ее, улыбаясь и говоря сальности. Все стояли кругом и глазели. Девушки вздыхали с досады, но и им нравилась цыганка. Танцующие сделали полный круг. Гости осыпали их конфетти и серпантином. Бумажные ленты связали их вместе, Петрика Кырку остановился в центре, под люстрой, и поцеловал Дидину.
Этого только и ждал Бозонча. Он перевернул стол и заорал:
— Караул, жену уводят!
Ошеломленные музыканты умолкли. Кырку же просто соблюдал обычай! Санду и Нику Шкура тут же набросились на гостей. Георге с Параскивом подались к дверям. Бозонча избивал лавочников.
— Вот вам! Не лезьте к чужим женам! — кричал он.
И тогда Дидина стянула из кармана председателя бумажник.
Жены, визжа, кинулись на помощь своим благоверным. В сутолоке Георге ставил им подножки, и они падали, носами шлифуя паркет.