Скоро он аккуратно прикрывал за собой дверь и внимательно осматривался по сторонам в больничном покое. Это была самая обычная палата, не самая лучшая, не самая большая. Здесь помещалась лишь одна койка да тумба рядом с ней. Зато сюда поместили лишь одного больного. Учитывая, что госпиталь сейчас оказался переполнен, это странно. Но, с другой стороны, палата не так уж хороша и больше похожа на какую-то каморку, так что можно было понять, почему здесь только один пациент. Правда, тогда становилось непонятно, почему человека с такими серьезными ранами поместили в не самые удобные для лечения условия.
Итачи догадывался, почему так произошло.
Подойдя к кровати, он присел на табурет. Сидение еще было теплым. Хинату ее матери лишь силой удалось вывести отсюда, убедив, что Хибакари нужен покой и спящая на полу сестра комфорта не добавит.
— Я ненавижу тебя, отец, — после минутного молчания тихо произнес Итачи. — Невозможно передать, насколько я уважаю тебя. Но все равно ненавижу.
Активное додзюцу позволило заметить, как странно меняется до этого едва видимый ток чакры в теле Хибакари. Как становится менее глубоким дыхание. Белые глаза распахнулись и внимательно уставились на Итачи. Он не мог понять, какие эмоции сейчас отражались на лице занимавшей палату пациентки — оно, как и все тело, было покрыто несколькими слоями бинтов. Но белые глаза казались понимающими.
— Значит, я не такой уж плохой отец, — едва разборчиво сорвались с губ Хибакари слова. — Тьфу… Ну сказано же было Малис, чтобы она меня так не закутывала!
Не без труда подняв руку, Орочимару поправил бинты на лице. Итачи увидел совершенно целые губы. Это была Хибакари. Но все это время Хибакари никакой и не было. Парень закрыл глаза, пытаясь привести в порядок чувства и мысли. Осознание того, кто скрывался за маской подруги, почти сестры, повергало в шок и бешенство одновременно.
— Зачем тебе это было нужно, отец? — наконец смог сказать Итачи.
— Этот клон? — уточнил Орочимару. — Сначала я не знал, смогу ли когда-то быть рядом с тобой и вообще назваться твоим отцом. Потом мне показалось, что Хибакари может помочь тебе получить Мангекьё более спокойным способом, чем его получила Юко. И я был прав.
— Ты отвратительный отец, — сокрушенно покачал головой Итачи.
— С какой-то точки зрения так и есть, — легко согласился Орочимару. — Но каждый ли отец может похвастаться таким сыном? Ты можешь ненавидеть меня и даже желать моей смерти. Но ты старший мой сын. Сын Рюджина, пусть об этом не многие знают. Однако тебе перепадет в наследство забота о людях, которые идут за мной. И ты должен быть сильным, должен быть готовым принять это наследство.
— Я отказываюсь, — решительно ответил Итачи.
Слепо пошарив по рукаву своей формы, он с усилием сорвал с нее знаки различия и, секунду помедлив, аккуратно положил их на кровать.
— Я отказываюсь, — повторил Итачи, смело посмотрев в глаза отцу.
— Ну, если таков твой выбор и если ты думаешь, что так твоя жизнь станет проще, то я приму его, — кивнув, ответил Орочимару. — Только этот шаг не поможет тебе сойти с твоего пути. Скорее уж наоборот…
***
Итачи решил покинуть ряды армии Унии. Забавный подростковый протест, так как он решил присоединиться к шиноби Намиказе. Условно вольные ниндзя. Интересный ход. И показательный. Можно ли его считать проявлением характера Индры? Боюсь, что так. Этому нет прямых доказательств, но Итачи одного поколения с Наваки. А сын Джирайи и Цунаде слишком уж странен, чтобы не быть реинкарнацией Асуры. Его глаза, его геном, он ведь скоро может пробудить Мокутон. А у Итачи в его поколении у единственного есть Мангекьё. Шисуи все же постарше будет, но и его пока не стоит исключать из списка возможных реинкарнаций. Однако не стоит забывать о законе подлости…
Вряд ли Итачи удастся сбежать от своей судьбы.
Я перебирал пальцами ветер, он ластился, льнул ко мне, словно соскучившийся преданный зверь. Обычно так льнут ко мне дикие животные, когда я в теле Омушимару. Свет солнца ласкал кожу, матово переливаясь в гранях кристаллизованного гуанина, которыми полны покровы моего оригинального тела. Краски живого мира насытились недоступной обычному человеческому глазу палитрой цветов. Сколько бы ни было в клонах разных додзюцу, но они не давали мне той картины, которую позволяли видеть родные глаза оригинального тела после его перерождения. Пять разных видов пигментов в глазах расширяли видимый спектр инфракрасным и ультрафиолетовым излучением. Более десятка лет прошло. Я уже отвык от того, насколько глубоко можно ощущать окружающий мир всеми сенсорными системами моего оригинального тела.