Это был наш первый успех. Первый серьезный заработок. С того времени деньги стали регулярно поступать в наш родной город, проживались и накапливались, пока в один прекрасный день не обернулись виллой наших родителей. Вилла в Старом Граде, которую мы обеспечили нашим родителям, должна была пригодиться им в старости, — матери необходим воздух, а следовательно, большой сад, так как всю жизнь ее мучила астма; отец бросил свое ремесло, как только мы стали учиться в Праге, потому что был, по его мнению, незаменим в качестве нашего импресарио, но когда в этом отпала необходимость, мы рассчитывали, что он займется садом: Из-за границы были выписаны самые лучшие саженцы и самые прекрасные цветы. Однажды, уже будучи профессором в Саратове, я приехал к ним в отпуск. Восхищенный разнообразием плодов в саду, густыми кронами, быстро развившимися из наших драгоценных саженцев, очарованный прохладой и зеленью, я сказал, что не прочь бы увезти все это с собой в Саратов. Отец взорвался. Мать, мол, вы посылаете на курорты из-за этой ее астмы, она весь мир объехала (действительно, она почти каждый год ездила в Лихачевцы, курорт для астматиков, один раз была в Опатии, дважды — в Рейхенхалле по рекомендации нашего домашнего врача), а я, кричал он, работай, как поденщик, окапывай, подрезай, обмазывай, удобряй, собирай яблоки, черешню… всегда надо что-то собирать! Вот что вы для меня уготовили!
Меня очень огорчило настроение отца. Я вспомнил об этом позже, когда окончательно, уже без Михала, возвратился из далеких и трудных странствий и застал мать в могиле, а отца — женатого вторично. «Взял потаскуху», — сказала моя жена. Я пошел к нему, все-таки он мне отец, я не забыл еще его песни. Он вытолкал меня из дома. «Они тебе ближе. Ты к ним вернулся. Вот и живи с ними».
Я подумал, что он, может быть, испугался, что я заберу у него виллу и сад. Сказал ему: оставь семейные дрязги, я не из-за них пришел, знаю, что ты не любишь моих, не будем об этом говорить, я просто пришел повидаться с тобой.
— Незачем. У меня своя жизнь, с твоего позволения, я давно совершеннолетний, знаю, мои гениальные сыновья всегда считали меня за малолетка, а кто вас вывел в люди?
Я понял, что нам не о чем разговаривать. Пройдя через калитку, я остановился на дорожке, меня тянуло в сад, хотелось посмотреть, как разрослись кроны деревьев за эти семь лет. Семь лет! Но я взял себя в руки. Притворив зеленую, заржавевшую, разболтанную калитку, я заплакал, но быстро утер слезы. Нельзя было показывать, как глубоко потрясло меня это поражение. Вскоре у отца родился сын от второго брака. Значит, есть у меня где-то брат, новый брат, который все еще для меня нов, потому что я не видел его ни ребенком, ни юношей, не разыскал его и взрослым мужчиной.
Семь лет. Неужели он не догадывался, что я пережил за эти семь лет? Семь лет как семь столетий. Война. Революция. Поездка на север. Поездка на юг. Смерть Михала. Женя. Решение. Возвращение на родину.
Он не мог нам простить, что к нему мы были менее внимательны, чем к матери. Она всегда была хрупкой, слабой здоровьем. До самой смерти об этом рассказывали знавшие ее люди. Но только не моя жена. Лариса не навестила ее и перед смертью. Как раз в ту пору отношения между ними совсем разладились, даже наша дочка не ходила к бабушке с дедушкой.
Я невыносимо страдал, всякий раз оказываясь между матерью и Ларисой. Так было с самого начала.
Мои родители надеялись, что я женюсь на дочери богатого торговца, еврея Винавера. Взял бы за ней большое приданое. Отец, вероятно, считал, что в наше совместное предприятие моя жена должна была внести солидную сумму денег. Лариса их разочаровала. Но я их не виню. После моего возвращения из России наш многолетний приятель, старый Галек, говорил, что Лариса сама виновата. Хотя кто его знает, он ведь очень любил мою мать. Попробуй-ка разберись, кто прав, кто виноват. Бедная Лариса! Никогда не забуду, как она вся съежилась, ушла в свой домик, словно испуганная улитка, когда мы, Михал и я, повезли ее первый раз в Россию. Правда, это был ее первый выезд за границу, в то время как мы после Финляндии, Англии, Германии, Франции, России, которую уже тогда хорошо знали, чувствовали себя бывалыми путешественниками. Михал все время подтрунивал над ней. Без слов, без улыбки, пристально смотрела она на покрытые глубокими снегами бескрайние равнины, по которым мы ехали много часов подряд. Она была на четвертом месяце. В сентябре я получил от нее письмо, в котором она писала, что беременна. Сообщила она об этом после долгих колебаний. «Кто же нас благословит?» — спрашивала она. Я послал телеграмму: «Приезжаем в декабре, венчанье в январе». Михал взял на себя тяжелую задачу объяснения с родителями. Ларису они не любили. В то лето я встречался с ней, подавленный тенью художника, которого больше уже не существовало, потому что он был в армии за пределами страны; встречался с ней, сознавая, что получаю ее от Михала, который отказался от нее, утверждая, что она не для него, а для меня; мать же говорила: вначале с одним, потом с другим, впрочем, поинтересуйся, что о ней говорят, она же парней принимает в табачной лавке!