Мы приготовили в Саратове квартиру, деньги дал Михал. Квартира из пяти комнат, чтобы было достаточно места для Ларисы с ребенком и для наших с Михалом занятий. Там мы начали совместную жизнь в тот год, когда Галлеева комета возвестила многие несчастья нашей планете.
Позднее я понял, что мы чересчур многого требовали от Ларисы. Вырвали девушку из сонного городка на берегу одной из двух тихих равнинных рек и бросили в неопределенное будущее, в далекий мир, полный неведомых звуков, необозримых просторов, непонятных людей. Чем тогда был Саратов для нас двоих? Лишь полустанком на пути к успеху.
6
Энергия и решительность Жени, впервые изумившие меня на пожаре в деревне, не изменили ей и дальше, во время сборов в дорогу в Саратове, потом в Москве, на границе ее родины и на всех прочих границах. Словно к ней вернулось детство, юность, из нее била удивительная энергия, которая ежедневно и заново вливала силы и в меня! Я забыл про Женю только на несколько секунд, на вокзале в Старом Граде, а когда вспомнил, от ее оживленности не осталось и следа.
Сейчас, вспоминая мучительную сцену моего возвращения, я отчетливо вижу, что она не проговорила ни слова, не поздоровалась, не поклонилась.
Я вошел в свой дом.
Лариса, ее сестра, мать бросились обнимать меня, я наскоро знакомлюсь с женихом сестры, бросаю взгляд в сторону девочки, сидящей на кровати возле стены, боже мой, мой ребенок, моя дочь, я ее как будто никогда не видел, прошло ведь семь лет, тогда она была еще младенец — и человеком-то не назовешь, в ту минуту я читал на ее бледном личике с бесцветными глазами (кто бы сказал, что из нее вырастет такая красавица! Анна, милая, ты походила тогда на червячка!), читал жгучее любопытство, безумное любопытство. Я стоял, как изваяние, за спиной у меня была Женя, я забыл про нее, на меня вдруг навалилась такая усталость, что хотелось покоя и ничего больше, только покоя. Уйти бы ненадолго в другую комнату, побыть одному! Но все оставалось по-прежнему, и усталость растворилась в жутком страхе. Все, что стояло передо мной в тот вечер, казалось мне непреодолимым, как и предстоящая жизнь — непреодолимая, безнадежная, ошибочная. С трудом собрав последние силы, я сказал:
— Это Женя, супруга Михала, и ее дочка.
И потерял сознание.
Из-за этого Лариса долго была убеждена, что дочка не Михала, а моя.
Что они знали? Если бы не Женя, я, наверное, никогда бы не преодолел препятствий, стоявших на моем пути от Саратова на бывшую мою родину. Бывшую? Может быть, кто-нибудь скажет, что родина у человека одна, что хоть это, по крайней мере, вечно и неизменно. Но я могу утверждать, что моей родиной стал и Саратов, и если бы я там остался вопреки тому или, может быть, благодаря тому, что там могила Михала (а останься я там, могила бы сохранилась), и выезжал бы по каким-нибудь делам в Европу, я бы возвращался на Волгу, как на свою родину. А разве то же самое не относится к стране, где я доживаю свои дни? Она далеко на юге, здесь нет бурных русских весен, нет серых, прозрачных, стеклянных рассветов Старого Града. Это огненная страна, из которой ни я, ни моя дочь не собираемся уезжать. Не она ли сейчас моя родина?
Итак, Женя. Она с лихвой заплатила мне за все, что я сделал для нее и ее ребенка, если я вообще что-либо сделал, в России, и за то, что пытался сделать, вернувшись на мою бывшую родину.
На мое внезапное решение больше всего повлияли пожар и она, Женя. Это решение, как я думаю и сейчас, связано с тем подъемом энергии, с каким Женя заливала огонь, сделавшись вдруг гибкой и бесконечно юной. Тогда я и почувствовал, что способен на это, на какой-то миг в моем просветленном сознании возникла мысль: надо ехать!