В Саратове она уже в первый вечер села передо мной с карандашом в руке.
— Дай листок чистой бумаги. Перепишем вещи, которые ты хотел бы взять с собой.
— А остальное?
— Продам, — сказала она.
Из квартиры стали исчезать различные предметы. Как и кому она их продавала, не знаю. Мне было все равно. Как-никак это конец, которого не миновать. Лучше всего, если поменьше обращать внимания на все сопутствующие ему беды.
В консерватории тоже произошли перемены. Мой заместитель переориентировался на торговлю. Подал в отставку и взялся за работу по снабжению Красной Армии. Уехал куда-то на Кавказ, и больше я о нем никогда ничего не слышал. Говорили, что его убили. Мне дали нового заместителя, которого я не любил. Сараджев уехал с семьей в неизвестном направлении. Мой друг Дроздов получил работу в Москве. Перед отъездом предложил узнать, нет ли там места и для меня. Он догадывался, что со мной что-то происходит, хотя и не знал о моем тайном решении. Я согласился. Помимо работы в классе, я продолжал выполнять обязанности директора и члена музыкально-просветительной комиссии Наркомпроса. Мы прослушивали исполнителей, которые в зависимости от нашей оценки получали соответствующее материальное вознаграждение. Однажды ко мне пришел чех, клоун, игравший на бутылках, примитивном ксилофоне, и трубе. Мотался по Китаю, Сибири, прошел через всю Россию. Для получения пайка и жалованья ему нужна была оценка его музыкального номера. Я написал ему простейшую мелодию и попросил сыграть ее на своих инструментах.
— Господин профессор, — сказал он, — я нот не знаю. Вот уже двадцать лет я играю по памяти, на слух и потом ведь не важно, что и как я играю, важно, как я выгляжу, что делаю, чтобы рассмешить публику.
Я дал ему самую высокую категорию, даром что и с ней он получит не бог весть что.
Один из моих самых близких друзей, Боровский, исчез из Саратова, говорили, что он эмигрировал.
Да, все подтверждало ощущение, что с Саратовом у меня все кончено.
Женя продавала вещи. Деятельная жизнь пошла ей на пользу. Румянец возвратился на ее смуглое восточное лицо, излучавшее тепло из неведомого источника, находящегося где-то под кожей.
Тогда продавали все. Кольцова жена послала продать дорогую шубу и купить что-нибудь из продуктов.
Он вернулся домой с огромным военным биноклем, настоящим чудом современной оптики.
— Такого ведь нигде не достанешь, — возбужденно говорил он, — ему нет цены, нет цены!
Женщины схватились за голову. Удрученный, пришел он в консерваторию и рассказывал всем о грандиозном скандале в своем доме.
В мае я получил извещение, что меня избрали профессором по классу органа Московской консерватории. Я объявил сослуживцам о своем отъезде. Это явилось большой неожиданностью не только для консерватории. Как музыканта меня ценили и городские власти. Надо было подыскивать нового директора консерватории. Я предложил виолончелиста К., которого не любил. Это был отличный музыкант, хороший семьянин, уважаемый в городе человек. Мой долголетний друг и приятель Михала Рознер, просидевший с нами за карточным столом многие ночи, пользовавшийся славой неотразимого донжуана, охладел ко мне, потому что питал надежду, что я предложу его кандидатуру. Я всегда был непомерно строг по отношению к своим друзьям. Сейчас вижу: надо было предложить его.
Покончено было и с этим. Из квартиры исчезли и стулья. Женя снова пришла со списком. Требовала точных инструкций: что мы везем в Москву? Я сказал: «Бехштейн», ноты, скрипку Михала и библиотеку Михала. Мне нужно только это. Что касается прочего, пусть решает сама.
Меня пугала ее бурная деятельность. Распродажа вещей захватила ее полностью. Ни о чем другом она не могла думать. О ребенке заботилась ее мать. Даже для нее у Жени не было времени. Как же мы будем переселяться? Женя сказала:
— Надо взять вагон, и все.
— Как, целый вагон?
— Да, вагон, мы получим целый вагон.
— От кого?
— От инженера Рязанско-Уральской железной дороги.
Когда я рассказал об этом в консерватории, с нами в Москву изъявил желание поехать мой коллега Л., москвич, с женой. Это были старые люди, захотевшие последние дни своей профессиональной деятельности провести в Москве. Главное место в их багаже занимала собачонка, нежно обожаемая хозяйкой. Я с радостью согласился, потому что с ними чувствовал себя уверенней и спокойней. Да и расставание с Саратовом легче перенести рядом с ними. Я знал, что покидаю, но не знал, куда мы едем. Не было больше Михала, который все планировал, решал, организовывал.