Но из-за ситуации в Консерватории, которая была более чем неясна (хотя коллеги и уверяли меня, что в конце концов все кончится благополучно), я провел несколько бессонных ночей, толкнувших меня к следующему шагу. Мы были советские граждане. Уехать из страны можно было только легально. Но как? В то время это было почти невозможно. Пускаться в авантюру с нелегальными способами отъезда я не хотел. Будь мы чехи-репатрианты, мы могли бы присоединиться к эшелону с возвращавшимися бывшими австро-венгерскими солдатами, разбросанными по всей России, или чехословацкими легионерами, которые обратились за помощью к новому чехословацкому государству. В Москве это новое государство имело торговое представительство. Его возглавлял X. Он прекрасно говорил по-русски, потому что долгое время провел в Киеве, хорошо знал обстановку и отношения в тогдашнем советском обществе. Он был больше русским, чем чехом. Мы сразу же нашли общий язык. Он помог мне составить просьбу о репатриации. Обещал всякое содействие, но предупредил, что процедура эта длится очень долго, и поэтому счел необходимым связать меня с миссией, которая будет нам оказывать помощь. Эта связь в самом деле для нас была спасительной. Мы получали молоко для ребенка, мясные и овощные консервы, сахар. В Консерватории я не поднимал вопроса о работе, а там не требовали, чтобы я забирал рояль, занимавший у них место в зале. Один коллега, валторнист Ф., предложил мне место музыкального инструктора в клубе Государственной типографии. Клуб размещался во дворце мультимиллионера, фабриканта и известного мецената Морозова. Я вел в клубе музыкальный кружок, который посещали молодые девушки, работницы этой типографии. Я с удовольствием ходил на занятия. Работницы и рабочие, организовавшие клуб, сохраняли помещение в том виде, в каком оно им досталось. Драгоценные ковры, паркет из разноцветного дерева, китайские вазы, венецианские люстры и зеркала — все это блестело чистотой, сохранялось в безукоризненном порядке. Слушали они меня с исключительным вниманием, были счастливы, когда овладели основами игры на фортепьяно, следили за моей игрой, с вниманием выслушивали мои объяснения. Я получал небольшой гонорар и, что самое главное, хлеб, муку, крупу.
Женя навела в квартире порядок, поддерживала связь с миссией, получала в клубе паек, готовила, даже приглашала гостей, наших старых саратовских знакомых, оказавшихся в то время в Москве. Самым большим деликатесом для них были консервы с мясом и овощами, которые мы получали в чехословацкой миссии. Мои саратовские связи помогли мне еще кое в чем: мне предложили работать с двумя эстонскими певицами, готовить их к концертам. Друг Михала, дирижер московской оперы Александров, с которым я встречался в Ростове и Саратове (Михал в девятьсот восьмом году был у него концертмейстером, а вслед за Михалом приехал и я), предложил мне репетировать с его оркестром. Взялся и за эту работу.
Тем временем наступило первое сентября, приехали хозяева квартиры. Я был в панике. Все мои попытки найти жилье оказались безуспешными. Нашла решение Женя: мы сняли квартиру у каких-то ее родственников, двух старых теток, с которыми раньше она не поддерживала связи, потому что ее мать их не любила. Женя сумела их обворожить, и они пустили нас в свою квартиру. Эта квартира, как и всякая коммунальная квартира, была забита жильцами, но одну комнату занимали молодожены — студенты, уехавшие куда-то на каникулы. Мы поселились в их комнате. Когда же эти молодые люди вернулись и застали нас в своем жилище, они спокойно предложили разделить комнату большим одеялом. Так и сделали. Ко всем невзгодам относились с юмором. И с другими жильцами неплохо ладили. Такова была общая атмосфера. Я не помню ни одной ссоры. А через две недели освободилась по соседству комната, и мы снова располагали комфортом закрытых дверей. Приближалась зима. Женя достала маленькую железную печку, наподобие тех, какие были у всех наших соседей, такую маленькую, что ее можно было топить клочками бумаги, щепками и всем, что попадалось под руку, и таким образом даже вскипятить чай. И для всего другого у нас была своя технология: каша, наша основная пища, вскипала на печке, потом быстро заворачивалась в одеяло, накрывалась подушками и всем, что сохраняет теплоту, и помещалась в корзину. Мы отправлялись по своим делам, а через три-четыре часа обед был готов. Каша получалась разваристая, теплая. Это было главное блюдо, все остальное появлялось время от времени как добавка. Дымоходные железные трубы пришлось протянуть через всю квартиру до самой кухни, так как в стене нашей комнаты не оказалось дымохода. Из стыков в трубах капала черная жидкость, так что приходилось подставлять под них пустые консервные банки, опорожнявшиеся всякий раз, когда они наполнялись доверху. Нэп вызвал оживление торговли. На рынке бойко шел обмен товара на товар, продавали и за деньги. Здесь можно было достать все, что угодно. Рояль я перевез к себе на квартиру. Несколько человек из оперы сколотили гастрольную труппу, в которую включили и меня. Сейчас мы назвали бы это «левым» заработком. В концертном исполнении, с роялем вместо оркестра, мы ставили оперы в рабочих клубах, на больших предприятиях, давали «Фауста», «Паяцев», «Севильского цирюльника» и другие. Платили нам деньгами и продуктами. Однажды я даже получил отрез на брюки, за который Женя на рынке получила немалые деньги.