Что бы я делал без нее? У нее всегда был ответ на любой, самый сложный вопрос. Не помню, чтобы она хотя бы раз пожаловалась. Впервые она с головой ушла в сугубо житейские дела, ведя их совершенно самостоятельно, без чьей-либо помощи, в том числе и моей. Работу я получал через приятелей Михала или знакомых музыкантов, заботившихся о нас. Все шло как бы само собой. Сохранилась моя фотография тех лет. Кожа да кости. Я и не догадывался, что так похудел. Тогда все были худые.
Дни становились короче. Зима меня пугала. Неожиданно в начале декабря меня пригласили в чехословацкую миссию. Пришло разрешение на выезд. Женя ринулась ликвидировать остатки нашего имущества. На дорогу требовалось очень много денег. Нужно было их собрать. Серебро давно было продано, потом пошли книги, а теперь вот — ноты и, наконец, рояль. Долго я тешил себя иллюзией, что возьму с собой на родину своего последнего верного друга. Но денег не хватало, а скрипку я не хотел продавать, да ее и легче было везти, чем «Бехштейн». Распродажу я полностью доверил Жене. Одна молодая знакомая предупредила меня, что Женя все продает за бесценок. Мне было все равно.
Я спешил. Меня как будто что-то подхлестывало. Скорей. Скорей. Получил разрешение на вывоз скрипки Михала. Это было единственное, чем я дорожил. Имущество Жени. Если потребуется, она сможет ее хорошо продать. Это было последнее, что я в состоянии был для нее сделать. Возвращаясь наконец домой с чувством некоторого успокоения после этого сумбурного, неясного интермеццо, я в подъезде пощупал карман, в котором лежал бумажник с выездными документами. Щупаю и не хочу верить, быстро засовываю руку в карман — бумажника нет! Мелькнула мысль: может, броситься в Москва-реку, Женя вернется в Саратов к матери, что ни говори, мать есть мать.
Наверное, несколько минут я стоял перед домом, просто стоял, не зная, куда идти. Наконец повернул назад и пошел по своим следам. Прежде всего зашел к служащему, выдавшему мне разрешение на скрипку. Вхожу, перед окошечком толпятся люди. Я стал пробиваться вперед. Люди расступились — должно быть, отчаяние на моем лице говорило само за себя, я и рта еще не раскрыл, вижу — возле окошечка лежит мой бумажник. Служащий поднял голову и удивленно посмотрел на меня. Я схватил бумажник, сунул его в карман и крикнул: «До свидания!» Только на улице проверил, все ли на месте. Разрешение на репатриацию, разрешение на вывоз скрипки, деньги, все в целости и сохранности. Взволнованный, ввалился я домой. Колени дрожали. Мой рассказ о случившемся Женя приняла с невозмутимым спокойствием, только улыбнулась. Я подумал: может быть, она надеялась, что в конце концов отъезд не состоится? Но разве она не сделала все, чтобы быстро и решительно ликвидировать наше имущество? Не она ли купила билеты и выхлопотала эстонский вагон? Через моих эстонских певиц Женя связалась с эстонскими дипломатами и раздобыла места в международном вагоне, который один раз в неделю ходил из Москвы в Таллин.
Итак, в начале декабря двадцать первого года мы сели в роскошный вагон и без происшествий добрались до Петрограда, где вагон прицепили к скорому поезду на Таллин. На советско-эстонской границе пришли советские пограничники. Они долго изучали наши документы и, наконец, решили, что мы не имеем права покинуть Советскую Россию в индивидуальном порядке, а должны ехать только в эшелоне с другими репатриантами. Все наши попытки разъяснить ситуацию ни к чему не привели. Нас сняли с поезда. «Пошлем телеграмму в Москву, попросим указаний, а вы пока побудете с нами». Нас разместили в бараке, где жили сами пограничники. Станция была маленькая, неприметная, всюду глубокий снег, кроме военных, вокруг ни одной живой души. В кармане у меня ни копейки. Деньги (опять же по инициативе Жени) мы отдали эстонским знакомым в Москве, они же нам дали номер счета в эстонском банке, где мы должны были их получить. Номер я записал на манжете рубашки. Итак, деньги в Таллине.