Еды в дорогу мы взяли немного. Разговорились с пограничниками. Они извинялись, ссылаясь на строгие предписания. Делились с нами своими припасами. Поездов почти не было. Нас окружала тишина снежной пустыни. В Москве нам рассказывали жуткие истории о том, как солдаты раздевают пассажиров на эстонской границе, дают им другую одежду, что попало, иногда старое солдатское обмундирование, чтобы не задерживать поезда, а потом на досуге распарывают одежду по швам и извлекают золотые монеты, жемчуг, бриллианты. Никаких запасов одежды мы не заметили на нашей станции. Когда же мы об этом рассказали пограничникам, они буквально катались от смеха. Я боялся, как бы они не попросили меня сыграть им что-нибудь на скрипке, потому что мы сказали, что это мой инструмент. Несколько дней мы провели с ними, стараясь сохранять оптимизм; они нас кормили и просили рассказать о жизни в Москве, Саратове, Ростове. Я рассказывал, кое-что добавляя от себя, чтобы получилось поинтереснее.
По ночам я выходил на улицу, прислушивался.
Ночь. Кругом толстыми слоями лежала темнота. Ночь вышла из земли и, не коснувшись и не запятнав снега, разлилась по небу. Нигде ни одной звезды. Подо мной нетронутая белизна снега, словно срезанного ножом. Еще можно было бы вернуться. Судьба возвращает меня. С той минуты, как мы отправились в дорогу, она непрестанно вставляет нам палки в колеса. Меня мучили самые черные опасения. Я прислушивался. Ждал самого страшного. Каждую минуту. Вот сейчас… Устав, я плелся в барак. Все спали. Часовой стоял далеко, у самой станции.
Спустя неделю пришел командир: Москва по телефону разрешила нам дальнейшее следование. Прибыл поезд и с ним эстонский международный вагон. Пограничники помогли нам сесть, к вещам даже не дали прикоснуться. Я нес скрипку. Женя вела за руку дочку. Багаж наш вообще не просматривали ни когда сняли с поезда, ни когда снова посадили. Под дружеские прощальные взмахи рук мы пересекли границу Советского государства.
Когда мы приехали в Нарву, первую эстонскую станцию, нам заявили, что срок эстонской визы истек и нас не имеют права впускать в Эстонию. С трудом сумели мы убедить пограничников в том, что завтра утром мы все уладим в чехословацком консульстве. Очевидно, международный вагон, в котором обычно ездят дипломаты, возымел свое действие. Нас приняли, видно, за каких-то значительных персон. Мы поехали дальше.
Таллин и Рига. Женя вспомнила талантливую ученицу Михала, еврейку из Ревеля, учившуюся когда-то у Михала в Саратове и сразу же после его смерти вернувшуюся в Ревель. Она знала, как ее зовут, знала, что у отца ее книжная лавка. Мы легко нашли их. Женя постучала. Нам открыли и сразу же заключили в объятия. Встретили радушно. Ни о какой гостинице и слышать не хотели. Я пошел в чехословацкое консульство. Консул сидел, как мне показалось, совершенно без дела. Наш случай его профессионально заинтересовал. Он выдал мне чехословацкий паспорт, вписал в него в качестве спутников Женю и девочку, выдал нам визы через польский коридор в Германию. В первое окошечко в эстонском банке я назвал таинственный номер, записанный на манжете рубашки. Мне без слов отсчитали банкноты. Не спросили даже документов. Много денег ушло на уплату пошлин в чехословацком консульстве. Три дня мы пробыли в Таллине. Я ходил по городу, узкие улицы и старые дома напоминали мне Прагу. Отсюда поехали в Ригу. Там жили родственники Жениной матери. О них Женя знала еще в Саратове и заранее с ними списалась. Только когда мы снова сели в поезд (в Риге мы провели лишь один день), Женя рассказала, что родственники убеждали ее остаться с ребенком у них, самым серьезным образом отговаривая от ненадежного будущего со мной.
— Кто он тебе? — говорили они. — Никто, понимаешь, он тебе никто!
Она поглядела на меня своими огромными глазами и повторила несколько раз: «Никто, никто, никто».
Я ласково погладил ее по волосам.