Снова границы. Разные полицейские мундиры. Таможенный досмотр. Вопросы. Ответы. И вот — Берлин. Но это уже был не тот большой, опрятный Берлин, тот чистый светлый город с изумительно свежим воздухом, в котором когда-то так легко дышалось. Это был грязный, омерзительно-неприятный город, всюду висели плакаты: «Остерегайтесь воров!» На улицах лежала печать упадка. Берлин обносился, подурнел.
Ночью прибыли на чехословацкую границу. «Подмоклы, Чехословакия», — крикнул кто-то. Сердце застучало в груди. Я встал. Женя и Любочка спали.
Через окно вагона я видел, как поспешно выходят люди, толкаются, торопятся к выходу и исчезают в освещенном здании вокзала. Нигде ни одной надписи на немецком языке. Всюду чешские слова. Солдат и полиции не видно. Должно быть, где-нибудь тут. Надо их поискать. Не двигаюсь с места. Вагон опустел. И на перроне толпа поредела. Странный припадок страха охватил меня. Но я овладел собой. Тронул Женю за плечо:
— Вставай, приехали.
Будим Любочку. Отбивается, закрывает лицо руками. Выношу ее на перрон, передаю Жене и возвращаюсь за вещами. Зал ожидания рядом, в нескольких шагах. Волоку туда багаж. Никто на нас не обращает внимания. Чувствую себя неприятно, как человек, нелегально перебравшийся через границу и скрывающийся от властей. Тороплю Женю, усаживаю их на скамью в зале ожидания и иду искать полицию.
Впервые в жизни встречаю чехословацких полицейских. Здесь же и таможенник. Улыбаюсь, стараясь скрыть дрожь в голосе. Мне кажется, толстый начальник и его помощник смотрят на меня подозрительно. Моя родина, думаю я, боже мой, это моя родина! Расспрашивают о багаже. Говорю о скрипке своего брата. Хотят посмотреть скрипку. Прочее их не интересует. Услужливо бегу в зал ожидания, где Женя и Любочка опять заснули. Приношу скрипку. Полицейские и таможенный чиновник со всех сторон ее осматривают. Постукивают пальцами по благородному дереву, по которому скользила рука Михала. Грубо ощупывают ее. Я к ней не прикасался после смерти Михала. Я никогда бы не позволил себе так с ней обращаться — вертеть, ковырять, залезать в нее пальцами.
— Забирайте, — говорит таможенник.
Я все еще жду неприятностей. Надо мной нависла беда, вот-вот обрушится. С усилием спрашиваю про поезд. Толстый начальник холодно сообщает время отправления, придется ждать несколько часов, поезд будет формироваться здесь. Киваю головой, ни слова больше не могу выговорить, он заметил бы мое волнение, меня бьет дрожь. Иду в зал ожидания. Полицейские смотрят вслед. Меня преследует неприятное чувство какой-то вины перед ними. Кругом ни души. Немногочисленные пассажиры, прибывшие вместе с нами, растворились во тьме за станцией. Только мы ехали дальше. Снова ожидание на границе! В станционном зале спит Люба. Женя открывает глаза.
— Ты слышишь меня? — спрашиваю я.
— Слышу, — говорит она заспанным голосом.
— Все в порядке, — говорю, — придется ждать несколько часов, поезд будет формироваться здесь, — повторяю я услышанную фразу, запавшую мне в душу, как будто я обрел что-то новое, никогда в жизни не слыханное, — поспи пока, я пойду пошлю телеграмму домой.
Выхожу. Ищу почту. Встречные люди не отвечают на мою улыбку. Быстро пишу телеграмму и посылаю ее в Дудовку отцу, полагая, что он известит всех.
Вот будет сюрприз! Что Лариса скажет? Мать?
Прага. Показываю Жене из окна поезда Градчаны. Рассказываю ей о Праге. Она молчит и будто ничего не видит. Устала, думаю, не выспалась. Мое волнение растет. Сейчас увижу мать. У меня такое чувство, что я приехал только ради нее. Быстро поправляю себя. Здесь Лариса. Но… Но… Здесь Лариса.
Старый Град. Выходим. Выносим багаж. Скрипка и два чемодана. На станции один отец. Лицо смущенное. Ни о чем не спрашивает. Я молчу, он подзывает извозчика, говорю ему, что это Женя — супруга Михала, что Михал умер. Он тут же переходит на другое. Реестр смерти. Мать умерла. Тетка умерла спустя неделю после нее, повторял он, как будто это было самое главное. Представляешь, говорил он, спустя неделю!
Я думал, что мы едем на виллу. Однако извозчик получил распоряжение остановиться перед домом, в котором когда-то жили родители Ларисы.
— Твои здесь, вам здесь сходить, — сказал он.
Сходим. Он уезжает. Быстро стучу в дверь. Открывает Лариса.
Женя и девочка стоят за моей спиной.
Не было в моей жизни ничего более тяжелого, чем возвращение на родину.
7
На утро следующего дня после первой унылой ночи я зашагал к старому мосту, остановился на нем, и мне вспомнились льдины, которые однажды здесь проплывали, когда — точно не помню. На Лабе это было редкостью. По крутой улице поднялся на главную площадь. Прошел мимо построенного в стиле ренессанса дома епископа, мимо ряда маленьких низких домиков членов курии, каждый на одного каноника. Жили они уединенно, у каждого была старая домоправительница, в детстве я их всех знал, потому что мы бросали камни в ворота до тех пор, пока они их не открывали, мы прятались за углом, но стоило воротам закрыться, как все начиналось снова. Еще потешнее игру мы придумали со служанкой епископа. Мы привязывали к звонку кость, почуяв лакомство, уличные собаки прыгали, чтобы достать кость, хватали ее зубами, тащили и поднимали неслыханный трезвон. Как только дверь открывалась, собаки разбегались, и так продолжалось несколько раз, пока служанка не догадывалась, в чем дело, и не осыпала нас громогласной бранью похлеще извозчика. Все мы в детстве прислуживали в церкви, позднее я играл каждую мессу и наблюдал, как священники соревновались, кто быстрее закончит службу. Они заключали между собой пари, каждый день подсчитывали сэкономленные минуты, а в воскресенье подводили итоги, кто оказался ловчее всех. В Праге я уже играл как профессиональный органист, и хотя получал весьма скромное жалование, это уже доставляло мне удовольствие. Канули в прошлое детские игры. Я любил собор святого Якова, люблю его и сейчас. Акустика там прекрасная, и пахло не только ладаном, старым церковным облачением и испарениями человеческой толпы, но и еще чем-то необъяснимым. Святой Яков — волшебный храм, таким он предстал передо мной и после возвращения в двадцать первом году.