На площади возле собора Святого духа, самого красивого собора Старого Града, под старой башней жил давнишний друг нашей семьи Галек.
Как и семь лет назад, в доме пахло кошками. Толстый пес Галека по кличке Тигр, хоть и был он беспородный, гонял их по лестницам. Галек жил на третьем этаже. Тигр был ленив и только появление кошек могло сдвинуть его с места. Каждый день в одиннадцать часов Галек выводил его на прогулку и по дороге заходил к нам, вел оживленные разговоры с матерью, при которых я никогда не присутствовал, она готовила обед, а Галек сидел посередине кухни, небрежно вытянув ноги, так что мать поминутно должна была через них перешагивать, когда хлопотала возле плиты. В мастерскую он даже и не заглядывал, а собака должна была оставаться во дворе, потому что у нас в доме не любили животных.
Постаревший на семь лет, похудевший, безумно уставший, взволнованно поднимался я на третий этаж. Застекленные двери квартиры Галека всегда были темны, так как вели в кухню без окон. Я прислонил голову к стеклу и прислушался. Мертвая тишина. Тигр, наверное, сдох. И хотя он неохотно вставал с места, рычанием он всегда оповещал хозяина о посетителях. Я постучал. Спустя некоторое время послышались знакомые торопливые шаги. За стеклами дверей появился Галек. Посмотрел на меня, как будто мы расстались вчера, открыл дверь, поцеловал в обе щеки и впустил внутрь. Когда я, миновав кухню, вошел в его единственную большую светлую комнату, он остановился передо мной, посмотрел на меня своими черными, горящими глазами, не утратившими своего былого разбойничьего блеска, и сказал:
— Печальная встреча!
Он всегда отличался склонностью к патетике, но это ему шло. Наконец я был дома.
Мы сели за длинный и широкий стол, над нами, как и семь лет назад, свободно летали всякие птицы.
— Неужели за столько лет ты ни разу не мог приехать? — спросил он.
— Ты знаешь, что Михал умер?
— Вот что! — И он искренне, навзрыд заплакал. — Все наши умерли, — рыдал он, — все, все, все.
С нежностью разглядывал я большую комнату, в ней ничего, ровным счетом ничего не изменилось за эти семь лет войны и революции, здесь все еще чувствовался запах карамелек, которые он постоянно носил в кармане и раздавал знакомым и незнакомым детям, по-прежнему возле окна стоял огромный граммофон с трубой и заводной ручкой на боку великолепного резного ящика.
— Навещает тебя кто-нибудь? — спросил я.
— Сыновья в Праге. Живу один. Здесь рядом гимназия. Девочки заходят.
Галек вечно возился с молодежью. Таким я его запомнил со школьных лет. Раньше это были мальчишки. Его сыновья, нас двое, соседские ребята составляли нашу команду. Он водил нас за грибами, черникой, земляникой, малиной — смотря по сезону, у него были знакомые крестьяне, к ним можно было зайти выпить молока или воды, поесть хлеба с медом. Он учил нас плавать в Орлице. Или в Лабе.