Однажды утром мы заметили над степью облако пыли. Облако приближалось, люди встревожились. Наступила тишина. Взоры всех были устремлены на живое облако, становившееся все более темным и плотным, потом в нем стали различаться неясные фигуры всадников, которые вскоре окружили наши дома. Белые казаки! Их командир сухо объявил, что санаторий прекращает свое существование, помещения нужны им для размещения казачьей части, мы должны эвакуироваться, всюду в округе Советская власть уничтожена, нам надлежало завтра на заре выехать в соседнюю деревню. На основании выданных нам документов находящаяся там власть отправит нас дальше. Добравшись на следующее утро до первой деревни, мы оказались очевидцами расправы контрреволюции над революцией. Чтобы не тратить патроны, казаки саблями порубили представителей Советской власти.
В этой деревне мы наняли повозку. У нас осталось достаточно денег, которые здесь еще имели силу. После долгих переговоров выехали наконец по направлению к югу. Михал побледнел, осунулся. Все, что он получил в «Поляне», за один день было уничтожено. Выглядел он хуже, чем в Саратове. Перед нами расстилалась бескрайняя степь. Равнина без конца и края, покрытая желтой травой. Мы оказались замкнутыми в границах горизонта, нас поглотила равнодушная тишина. Три повозки с тремя семьями, вместе покинувшими «Поляну», вот и весь наш обоз. Нас охватило оцепенение. Куда мы едем? Что нас ждет впереди? Но жизнь степи постепенно втягивала нас в свои странные и мрачные ритмы. Мы наблюдали за темно-серыми степными орлами, кружившими над нашими головами. Они описывали элегантные спирали по законам какой-то своей игры, а потом вдруг посреди какой-нибудь фигуры камнем падали на землю за добычей.
Приметили какое-то приближающееся пятно, подумали, что это селение, и уже радовались предстоящему отдыху, однако оказалось, что это табун диких степных лошадей, привольно пасущихся под предводительством крупного жеребца. Пока мы приближались, он стоял, подняв голову, и смотрел на нас, потом недоверчиво затряс гривой, заржал, и в ту же минуту весь табун повернул головы в нашу сторону, одну-две минуты пристально смотрел на нас и разом ринулся, как лавина, в бесконечные степные дали. Земля звенела под их копытами. Встречались нам и одинокие путники на верблюдах. Проезжали они без приветствия, даже не взглянув на нас. Кто они, эти люди? Из какого лагеря? Были ли у них какие-нибудь документы, дававшие им право свободного передвижения, или попросту степь принадлежала им и они передвигались по своим исконным, непонятным для нас законам?
Наконец мы увидели несколько домов. Село Соломихино. Нас сразу окружили любопытные. Михал, разговаривая с одним крестьянином, узнал, что его родственница училась в Саратовской консерватории. Этот крестьянин и разыскал нам комнату для ночлега. Все избы кишели мухами, потому что крестьяне держали много скота. Окна можно было открывать только ночью, потому что от мух не было никакого спасения. В кухне, где хозяйка готовила еду, они летали тучами, а как только открывались двери, к ним присоединялись новые, влетавшие с улицы. Мухи падали на нас, в пищу, ползали по стеклам окон, по стенам. К счастью, пока я совершенно подавленный сидел в комнате, беспокойный Михал расхаживал по деревне и вернулся с доброй вестью. Он познакомился со здешним богатеем, который пригласил нас в свой дом. Овчинников, так его звали, жил по другую сторону реки Узени. Эта удивительная река рождается недалеко в степи, в Соломихине она широкая и полноводная, а через несколько километров снова исчезает в степи. Село располагалось по обоим берегам. С одной стороны жили казахи и киргизы с конюшнями, скотом, миллиардами мух, грязью, смрадом, а с другой стороны раскинулись постройки Овчинникова, орошаемые бахчи — словом, рай, оазис благополучия. Через реку мы перебрались на добротном широком пароме. Кроме единственного верблюда, вертевшего колесо насоса, там не было скота. Мух тоже. На всех дверях колыхались шторы, они разделяли прихожую от зала, одну комнату от другой. Если сюда и попадала случайная муха, она не могла проникнуть через тонкое сито штор.