Летнее стойбище киргизов, юрты, овцы, кони, верблюды. Когда скот поедает все в округе, киргизы переселяются в новое место. Юрты выстроились по кругу возле самой большой.
Приняли нас со степенным спокойствием и ввели в центральную юрту. Внутри ничего не было, кроме ковров. Один, огромный, покрывал пол юрты, другие лежали стопками вдоль стен. Седой киргиз глубоко поклонился нам и жестом руки пригласил сесть. Он знал несколько слов по-русски. Две молодые женщины поднесли нам холодный айран в деревянных плошках, напиток, приготовленный из овечьего молока. Старик ни о чем нас не спрашивал. Может быть, ему уже сказали, что с нами случилось в «Поляне», или его это не интересовало. В юрте мы просидели недолго, меня не покидало состояние тревожного смущения перед этими номадами, всем своим видом выражавшими снисходительное презрение ко всему тому, что находится за пределами их жизненных норм. Снова вежливые приветствия. На этот раз и мы, научившись у них, проявили большую учтивость, чем при встрече.
Снова дорога. Приближался вечер. Солнце покраснело, потемнело и быстро скатилось за горизонт. На нашем пути оказалась деревня Таловка. Здесь зимой живут крестьяне-пастухи, которые летом кочуют по степи со своими стадами. Деревня была почти пустой. Нам нужен был ночлег, наши возчики нашли старую женщину, согласившуюся пустить нас в дом. Она расстелила на полу каждому по толстому одеялу, мы улеглись довольные, что оказались под крышей. Но заснуть нам не удалось. Тысячи толстых, крупных клопов набросились на нас, прежде чем мы закрыли глаза. Вдобавок у меня начались сильные спазмы в кишечнике, потому что из-за нерегулярного питания и нехватки воды я все время страдал от запоров. Воды мы боялись, тиф свирепствовал даже в городах, что уж говорить о негигиенических условиях деревень, мы ничего не пили, кроме молока, которое приходилось пить из вежливости.
Уборной здесь, конечно, не оказалось, ходили в свинарник, где я и попытался избавиться от содержимого моих слипшихся кишок. Всю жизнь потом мне пришлось страдать от последствий этого путешествия. Да, Таловку я не забыл.
Тронулись мы поутру и скоро приметили блеск железнодорожных рельсов. Из Астрахани прибыл поезд, мы сели в вагон. Михал вдруг сделался серьезным, не осталось и следа от его юмора, с которым он переносил все тяготы нашего путешествия, как будто он только сейчас понял, что попытка вылечить его кумысом провалилась и что никаких надежд поехать куда-нибудь в скором времени нет и быть не может.
В консерватории нас ждало множество проблем. Надо было вернуть помещение, реквизированное для нужд армии. Деникин был разбит. Саратову больше не угрожала никакая опасность. К нам прислали политического комиссара, на помощь которого мы очень надеялись. Комиссар, бывший сельский учитель, старый большевик, добряк, не обладающий заметной энергией, по моему настоянию ходил со мной от одного органа власти к другому, открывал двери в коридорах исполкома, заглядывал в кабинеты и констатировал, что там или идет совещание, или много посетителей; ничего мы не добились. Мне стало ясно, что надо изменить тактику. Я обратился в студенческий комитет (Студком). Действуя как ударный отряд, он сметал все преграды на нашем пути к руководящим товарищам. Студенты шли впереди, я — за ними. Я обрисовывал положение, в котором оказалась консерватория, а молодые люди не просили, они шумно отстаивали свои права, сердились, энергично требовали нормальных условий для занятий. И мы победили. Нелегко иметь дело с армией, но нам все удалось уладить. Провели необходимый ремонт, втащили рояли и другие инструменты. Открытие консерватории отметили торжественным концертом. Зал был полон. Наш комиссар сидел в первом ряду босой.
— У меня нет приличных ботинок, — сказал он, извиняясь, — да и тепло.
По словам комиссара, нас называли непобедимыми, а наше упорство вызвало лишь доброжелательные улыбки.
Но демагогические элементы, которые, по неписаным законам, липнут к любой революции, начали кампанию против нас. Консерватория, мол, аристократическое учреждение, способствующее развитию буржуазного искусства. Ходили слухи, что в Москве налетчики повыбрасывали из окон Консерватории на улицу лучшие рояли, собранные со всего мира, подожгли и ждали, пока они не сгорели дотла. И в Саратове стали открыто поговаривать, что народу нужны балалайки, гармошки и революционные песни. Однажды я из-за этого сцепился с весьма популярным артистом Баталигой, который буквально вывел меня из себя. Нам приходилось постоянно оправдываться, ни у кого не было ни сил, ни желания бороться за нас. Студком время от времени поднимал шум, и местные власти позволяли нам продолжать работу, хотя нападки карьеристов не прекращались.