— Тогда зачем ты меня так расспрашиваешь о дорогах, в дороге постоянно сталкиваешься с неведомым, ведь источники неведомого неисчерпаемы, это замечаешь, только когда покидаешь дом. Достаточно сесть в поезд на Панчево, чтобы перед тобой распахнулись двери в огромный мир неведомого, обступающего тебя со всех сторон. Ты просто трусиха, — говорю я, а она смеется от всей души, смеется над собой и надо мной.
— Я — трусиха, выдумаете тоже!
10
Тринадцатого марта 1919 года в консерватории проходил вечер студентов старших курсов. Играли наши с Михалом ученики. Незадолго до окончания концерта мне показалось, что среди моих коллег какое-то замешательство, но я сдержал себя и не подошел к ним, не спросил, в чем дело, по присущей себе привычке остерегаться всяких вестей, зная, что плохих вестей обычно больше, чем хороших, а среди плохих — больше половины ложных: Концерт заключала моя ученица Шура Двенадцатой рапсодией Листа. Я очень надеялся на успех. Играла она превосходно. Как только концерт окончился, ко мне подошла одна из преподавательниц и шепнула, чтобы я немедленно шел домой.
— Где Михал? — спросил я.
— Быстрее, — сказала она нервно, — идите домой.
Больше я ее ни о чем не спрашивал.
Дома мой Михал лежал мертвый.
Доктор Златоверов констатировал кровоизлияние в легкие. Михал встретил смерть совершенно один. Он ушел с концерта в самом начале, не желая нас беспокоить. И Жене ничего не сказал. Просто исчез, и все. Обнаружила его мертвым домработница, деревенская девушка Зося, нянчившая дочь Михала и помогавшая по дому. Она возвратилась с ребенком после прогулки в пустую, как она думала, квартиру, так как знала, что все мы в консерватории. И нашла его лежащим в моей комнате. Позвала быстро доктора, но тому ничего не оставалось сделать, как зафиксировать смерть.
На похоронах я был в состоянии тяжелобольного. С неослабевающим чувством невозместимой утраты каждое воскресенье до полудня я проводил на кладбище, довольно удаленном от города. Выпалывая сорную траву, я сопоставлял мои подточенные силы с той страшной неизвестностью, какой представлялась мне вся моя будущая жизнь. Лучшая часть моей жизни ушла безвозвратно. Навсегда.
11
Что же делать с Женей и ребенком Михала? Мать Жени не очень настаивала на том, чтобы дочь возвратилась к ней. Я предложил Жене остаться у меня. Думал, с ними мне будет легче перенести смерть Михала. Старый доктор, отец Жени, лежал в сыпном тифу. Умер он в больнице вместе с множеством своих пациентов. Лекарств не было. Только железный организм противостоял сыпняку.
Мертвых увозили по десятеро на одной телеге. Женя совсем растерялась и сникла, оставшись сразу без Михала и без горячо любимого отца. Мать ее была, что называется, «синим чулком», обожала Керенского и не любила большевиков, делами семьи она никогда не интересовалась.
Через несколько дней после похорон Художественный совет консерватории послал меня в Москву и Петроград, чтобы обрисовать в Наркомпросе положение в консерватории и добиться нового статуса, который вывел бы Саратовскую консерваторию в разряд общесоюзных учебных заведений. Это было весьма важное задание, от решения которого зависела судьба консерватории. Выбор пал на меня, видимо, потому, что хотели вырвать меня из состояния мертвящего равнодушия ко всему окружающему. Совет Народных Комиссаров переселился в Москву только частично, Луначарский был еще в Петрограде. В московских учреждениях, ведающих культурой, я встретил понимание, все советовали мне ехать в Петроград к Луначарскому. В Петрограде я остановился в гостинице, в то время еще не было трудностей с жильем, много людей разъехалось. Принял меня помощник Луначарского Лурье, молодой музыкант, один из руководителей крайне левого течения в искусстве; был он элегантен, но мне почему-то не понравился.