После нескольких бессонных ночей в поезде, после долгой ходьбы через весь огромный город я наконец отсыпался у Коганов и утром, попив чаю, направлялся в обход учреждений.
Музыкальный отдел Наркомпроса? Там-то и там-то… Кто вам нужен? Объясняю. Представляюсь. Музыкальные округа? Да, товарищ такой-то и такой-то. Всегда кто-то другой. Здесь ли он? Счастье, если он оказывается на месте. Как правило, это музыкант. Мы говорим, и он во всем со мной соглашается. «Округа еще очень молодые организации. Пройдет немало времени, пока они смогут развернуть свою деятельность и включатся в общую культурную жизнь страны. Да, вам необходимы ноты и другие материалы. Но у нас не хватает даже для Москвы». Слушаю его и думаю: неправда, они у вас есть, но вы сидите на них, как собака на сене, и другим не даете. Вежливо говорю ему о том, что где-то должны быть большие склады, их необходимо найти, не провалились же они сквозь землю, кто-то должен этим заняться — и, скорее всего, вы! Входят сотрудники из других кабинетов, начинается оживленная дискуссия. Наконец составляется резолюция: необходимо ускорить снабжение округа музыкальными материалами и установить тесный контакт округа с центром. Резолюцию заверяют печатью и вручают мне. Я складываю вчетверо этот бюрократический документ и отправляюсь на вокзал, где становлюсь в очередь командировочных в специальную кассу. Но Москва не Саратов. Там меня даже на вокзале знали. Кроме того, в Москву приезжают со всего Советского государства. Жду, жду, когда наконец подходит моя очередь, и узнаю, что могу ехать только завтра. Довольный и тем, возвращаюсь к своим друзьям, мы едим конину, при этом хозяйка шутит: «Лошади поданы!»
После обеда я как-то вышел побродить по переулкам Арбата, где возле старой церквушки и небольших особняков бывших богачей жили Коганы. Раздался первый удар колокола, к нему присоединился другой, третий, четвертый — так начинался ежедневный концерт московских колоколов. Нигде ни живой души. Темнота густеет. Огромный город тогда еще не был освещен. Вспомнил Сараджева, его сына, не он ли это звонил?
Что с ним? Я совершенно потерял их след. То ли уехали. То ли погибли. Мне стало жаль талантливого юношу, а еще больше его отца, моего приятеля. (Можно представить себе мою радость, когда в 1950 году я встретил его в Праге в делегации советских музыкантов.) Мне было грустно и одиноко. Я вернулся к Коганам. После чая с хлебом я в темноте играл на великолепном «Стейнвее».
На следующее утро я тщетно искал пассажирский вагон. Весь поезд состоял из товарных вагонов. С трудом я пробился в один из них. Всюду было битком набито. Многие ехали с винтовками. По спине моего соседа разгуливали вши. Однако другого свободного места не было. Да и какой смысл пересаживаться! У женщин с детьми, сидевших в середине вагона, вшей, скорее всего, еще больше. Сыпной тиф в это время становился настоящим бедствием и принял размеры эпидемии. Сколько вшей укусило меня за время этой поездки? Настоящее чудо, что ни одна не оказалась заразной!
В Саратове мы снова принялись ждать, чтобы Москва выполнила обещание. Делали все, что было в наших силах. Давали концерты в казармах, Домах культуры, организовали народную консерваторию с широкой культурно-просветительной программой. Со склада большого магазина, торговавшего до революции музыкальными товарами, мы конфисковали инструменты и ноты и раздали их музыкальным организациям. Из Москвы по-прежнему не было никаких вестей.
Я снова отправился в Москву. Музыкальный отдел находился уже в другом здании, работали там уже новые люди, я не нашел среди них ни одного, с кем разговаривал прежде. А Петроград заботился только о своей культурной жизни. Лишь спустя год после образования округов Лурье пригласил нас в Москву на совещание и объявил, что округа ликвидированы, так как территориально не совпадают с административным делением страны на губернии. С сердца у меня упал камень. С нашим губисполкомом у меня были хорошие связи, там меня знали и хорошо ко мне относились. Секретарь исполкома был мужем моей ученицы и во всем шел мне навстречу.
Топлива не хватало. Завхоз консерватории разузнал, что в ближайшем лесу минувшей зимой красноармейцы рубили деревья, но срубили только верхнюю часть, торчавшую из-под снега, а сейчас снег растаял. Стояла весна, настоящая русская весна! По Волге плыли льдины двухметровой толщины, громоздились, создавали заторы, вода кипела, билась, рычала, пока наконец ледяная плотина не взрывалась со страшным грохотом, после чего льдины снова ползли, сталкиваясь и налетая друг на друга, быстрое течение, словно ножом, рассекало лед и дробило его на мелкие куски… Я часто стоял на высоком саратовском берегу над Волгой и с волнением наблюдал за этой борьбой: весна, весна… А с другой стороны дышала степь: весна, весна, и уносила вдаль мой безмолвный стон, боль, одиночество, ужас перед надвигающимися ужасами, одиночество, одиночество без Михала… Но я снова приходил сюда почти ежедневно и безмолвно взывал о помощи, устремляясь в мыслях за Волгу, в степь, опустошенный, готовый ко всему…