Небрежно срубленные, расщепленные пни оказались довольно высокими. Завхоз выхлопотал разрешение на их вырубку для консерватории.
— Приходите завтра утром в консерваторию, получите дрова, — сказал он мне.
— Дрова?
— Да, только вам придется самим отвезти их домой. Сумеете?
Как не суметь, думал я, хотя никогда в жизни не имел дела с лошадьми. Он запряг мне нашу лошаденку, доставлявшую из окрестных мест разбитые или целые инструменты, и объяснил:
— Когда дернете за правую вожжу, лошадь пойдет вправо, а когда дернете за левую, то влево. Если встретите верблюда, быстренько напяльте ей на голову этот вот мешок, боится верблюдов, понесет.
Поехали. Лошадь слушалась. Я был уже возле самого леса, как вдруг словно из-под земли показался верблюд. Я бросил вожжи, соскочил с телеги, схватил лошаденку за узду и как можно быстрее замотал ей голову мешком. Я дрожал не меньше, чем лошадь. Долго мы потом приходили в себя, прежде чем смогли продолжить путь. Дорога стала подниматься в гору. Мы спокойно ехали прямо, и вдруг лошаденка принялась сворачивать вправо. Съехали с дороги, телегу трясет, я тяну за левую вожжу — ничего не помогает. Бросил вожжи и смотрю, что будет дальше. Впереди на дороге показалась огромная яма. Так вот оно что, подумал я, лошадь сама выбрала правильный путь. После я ей уже не мешал. Она сама превосходно довезла меня до места, где нужно было грузить дрова, и остановилась. Я был пристыжен и с тех пор питаю огромное уважение к лошадям. Нагрузив дрова, я спросил:
— Ну что, поехали?
Лошаденка кивнула головой, глядя на меня разумными глазами. Доедем благополучно, подумал я и уже предвкушал радость Жени при виде такого богатства. Но, подъезжая к одному перекрестку, я отвлекся, ушел в свои мысли и поздно заметил верблюда. А лошадь уже в испуге понесла, не слыша моих окриков и увещеваний. Она скакала во весь дух, и я уже подумал, что все кончится переломанными костями где-нибудь в канаве или в витрине магазина. Дрова рассыпались во все стороны. Ее паника передалась мне. Я понимал ее беспредельную растерянность, остро чувствовал ее страх. Наш страх был общим: и дело было не в верблюде, страх вызывало все, надо было его немедленно подавить, отсечь, как можно скорее отсечь, уничтожить этот страх и все то, что его породило. Раздались крики, словно кто-то звал меня по имени, я подумал о Михале, как бы он смеялся, да, он хохотал бы, да и действительно все выглядело безумно смешно… Вдруг я увидел чье-то совсем молодое лицо, незнакомый юноша с короткими волосами бежал рядом с лошадью, постепенно бег замедлился, юноша держал лошадь за узду, не отставая от нее ни на шаг. Мы спасены, паники как не бывало, хотя колени у меня еще тряслись и пот струился по спине… Лошадь стала. Вокруг собрались люди. Они подобрали дрова и побросали их в телегу.
— Вы меня знаете? — спросил я юношу, стараясь, чтобы голос дрожал не очень сильно.
— Поезжайте скорей домой, — сказал он и предложил мне помочь взобраться на телегу. Я отказался, взял лошаденку под уздцы, и потихоньку, шаг за шагом, как двое больных, мы дотащились до дома.
В то лето девятнадцатого года мы никуда не поехали. Глотали саратовскую пыль из-за страха потерять комнату, которую мы сохранили для себя в нашей бывшей квартире. В консерватории меня избрали ректором. Многие тогда покинули Саратов. Одни уехали на юг, другие на север. Третьи через Сибирь в Америку. Многих мне потом довелось встретить. И на чужбине, далеко от их родины, и в Советском Союзе. Одним жизнь удалась, другим нет.
Засуха уничтожила в тот год все, что было посеяно. Крестьяне говорили, что даже самые древние старики не упомнят такой засухи. Начался голод.
В консерватории после воинской части, размещавшейся здесь в семнадцатом году, остались два котла. Я надумал организовать свою столовую. В исполкоме пообещали поставить нас на регулярное снабжение, чтобы мы могли сами готовить еду. В столовую записалось большинство студентов и преподавателей. Питание было бесплатное. По желанию можно было приводить и членов семьи. Каждый день варили суп из селедки и постную чечевицу, в воскресенье — гречневую кашу. Хлеб, который нам выдавали, пекся из молотой чечевицы и прессованного жмыха, получаемого из подсолнечника и скармливаемого раньше скоту; этот хлеб, тяжелый, как камень, и невкусный, мы ели с чечевицей. Голодные люди останавливались на улице возле столовой и вдыхали божественные ароматы нашей кухни. Селедка была червивая. Однажды в котле обнаружили двух крыс. Но столовая спасла нас от неминуемой гибели.