Спустя пять лет — снова кризис. Надо все начинать с начала. Материальное и моральное поражение. Что теперь?
Во все стороны света я отправил письма. Получил предложение из Белграда. Больше я ничего не искал, других ответов не ждал. Когда Лариса вернулась, я сообщил ей, что уезжаю в Югославию. Сел в поезд и поехал. Вспомнились слова Михала: «Чересчур рано ты остановился».
Когда спустя много лет Доминик Урбан приехал в Белград и дал довольно средний концерт, я задумался: как поступить? И все же решил нанести ему визит. Разыскал в отеле. Как будто вчера расстались. Не отпускал меня. Я вынужден был с ним обедать, а потом он взял с меня слово и поужинать вместе. Мы много пили. «Почему мы не на «ты»?» — спросил он, и под общее веселье присутствующих мы выпили на брудершафт. Он обнял меня и заговорщически шепнул на ухо: «Как случилось, что мы разошлись?»
Вижу, что ничего полезного я не мог бы сообщить биографам в их благородном стремлении описать жизнь Урбана. Да и есть ли такая жизнь, которая поддается описанию? А жизнь Урбана не из простых. Не стану я ничего писать. Есть газеты, есть концертные афиши…
Высоко над нами летят птицы, мы стараемся увидеть их движения, которые скорее угадываем, чем можем проследить взглядом. Пялимся в небесные выси, чтобы рассмотреть их окраску. Не удается. Нам бы хотелось рассмотреть их вблизи, увидеть, как трепещут их перья, как взмахивает крыло, как они клюют, как любят, нет, и этого нам было бы недостаточно, взять бы птичку в руки, почувствовать биение ее сердца, перебрать пальцами ее перышки, ощутить ее нежное тепло, легонько подуть в перышки и пересчитать все оттенки их пестрой окраски, посмотреть ей в глаза, превращающиеся из булавочных головок в живые, испуганные, глубокие бездны, которые в страхе готовы выдать все свои тайны.
15
Я уехал в Белград как на экскурсию. Ни одного динара в кармане. Лариса мне не предложила денег, а я не стал у нее просить. В первый же вечер я обо всем договорился, мне оплатили дорожные расходы и выдали аванс. Получив деньги, я сразу часть из них послал в Прагу. Долго от Ларисы не было никаких известий. Месяц спустя почтальон принес мне перевод на ту же сумму денег: «Пришли из Праги». Не написав мне ни одного слова, Лариса возвратила деньги обратно.
Мы никогда об этом не вспоминали. У Ларисы было хорошее качество — не говорить о щекотливых вопросах. Одним из таких вопросов были деньги. Я встревожился и попросил своего нового приятеля, адвоката и пианиста Кирхнера написать своей сестре, учившейся в Праге, чтобы та сходила к моим и поговорила с Ларисой. Я вспомнил, что Лариса не произнесла ни слова, когда, вернувшись с моря, услышала, что я снова уезжаю из дома. Я избавил ее от всех волнений и забот, связанных с поисками работы, и белградское предложение мы не обсуждали. Знала ли она об этом, догадывалась ли? Могла ли она предполагать, что я все начну опять с начала, опять окажусь среди новых людей, в новой стране?
Вскоре Кирхнер принес мне письмо от сестры. У Ларисы все в порядке, деньги есть, были кое-какие сбережения.
Я предложил Ларисе приехать ко мне, чтобы вместе искать квартиру. Она долго стояла над тем местом, где Сава впадает в Дунай. С восхищением смотрела на освещенный город с террасы моего приятеля на Топчидерской горе. Мы сидели над садом, густые южные запахи деревьев, трав и цветов опьяняли. «Какое прекрасное место!» — сказала она. Но когда я в тот же вечер завел разговор о переезде, она попросила еще немного подождать. Несколько дней она провела в Белграде, ходила со мной смотреть квартиры, которые сдавались в аренду. Ни одна ей не понравилась.
Белград, как мне показалось, ей все-таки не понравился. Как она решается, дразнили ее, оставлять молодого мужа одного в Белграде? Это опасный город.
Лариса была очень красива.
Проводив ее, я уже на вокзале понял, что поступил малодушно и трусливо. Позволил ей уехать с этими глупыми мыслями об опасностях Белграда, не сказав ей ни единого теплого, убедительного слова. Это была та же измена. Я поступил по отношению к ней так же, как и ко многим другим своим друзьям. Уж не Доминик ли меня так испортил? Но тут же я вспомнил Рознера и других, нет, в Доминике я нашел только приятное оправдание равнодушия к людям, чувства, к которому я был так склонен после смерти Михала. Да, сейчас я отдаю себе отчет полностью: после смерти Михала. После этого люди в самом деле стали мне одинаково безразличны.