Четвертая статья, как и третья, наносила удар по католической церкви. Это вполне соответствовало интересам умеренною рыцарско-бюргерского лагеря. Взамен старой католической церкви бюргеры стремились создать церковь дешевую, устраняя из богослужения все то, что стоило дорого.
Первая и вторая статьи пражан имели меньшее значение, чем третья и четвертая. В них обосновывалось право на свободу проповеди на любом языке и причащение под обоими видами. Требование причащения не только хлебом, но и вином из чаши как бы символизировало уравнение мирян с духовенством.
Чаша стала религиозным знаменем умеренных гуситов, свидетельством отличия чешской церкви от «испорченной», продажной церкви католиков.
Крестьянско-плебейский лагерь гуситов поддержал четыре статьи пражан, включил их в свою программу. Но табориты шли гораздо дальше своих пражских союзников, делая из этих статей более радикальные выводы.
Гуситы потребовали от Сигизмунда, чтобы им дали возможность огласить перед строем крестоносцев четыре пражские статьи на чешском, немецком, венгерском и латинском языках. Они, видимо, рассчитывали воздействовать кое на кого из дворянской голытьбы, слетевшейся к стенам Праги со всех концов Европы, на тех, кто не был еще вконец развращен погромом и резней.
Сигизмунд и его окружение наотрез отказали в этом пражанам: ведь битому воинству римского папы и впрямь опасно было слушать эту декларацию победителя.
Пражские статьи не встретили, разумеется, у князей католической церкви никакого сочувствия. Епископ Симон Рагузский, багровый, толстый, задыхающийся от жира старик, принялся поносить третью статью.
Что?! — гнусавил он. — Отобрать церковные владения?! У меня не хватит пальцев на руках, да что пальцев — волос у меня на голове меньше, чем есть у римской церкви святых, владевших при земной своей жизни поместьями! Что же прикажете? Лишить их святости? Вычеркнуть из памяти и почитания христиан?
Тощий патриарх Аквилейский, смиренно сложив руки на груди, промолвил елейным голоском:
— Кто из нас может судить, велик ли грех или мал? Это знает один лишь господь! Говорите, священнослужители наши сладко едят и пьют, прелюбодействуют. А о покаянии вы забыли? У самою закоренелою грешника всегда есть время для покаяния. Вспомните, что покаявшийся грешник милее господу любого праведника…
В конце концов весь этот средневековый диспут свелся к спору о том, где заключена последняя, неопровержимая, для всех обязательная истина. Гуситская сторона утверждала — в евангелии. А католики настаивали — в церкви и главе ее, папе.
Идеологи пражских бюргеров, магистры университета — Пржибрам, Кардинал, Младеновиц — увлекались тонкостями богословских выкладок. Во власти совсем иных чувств и страстей были низы пражского населения и собравшиеся в стенах столицы чешские крестьяне. Народ, видя, как крестоносцы, побитые под Прагой, расползаются по сельским местностям Чехии, грабят, жгут, насилуют, жаждал отомстить чужеземным разбойникам за безмерные страдания чешского населения.
22 июля толпы пражского люда и таборитов выволокли за стены города шестнадцать пойманных под Прагой насильников — немецких рыцарей — и на виду у противника бросили их в огонь.
— Эй вы, семя антихристово! — кричали крестоносцам табориты. — Кто пришел к нам незваный, да злодействует, да насильничает — всем дорога, как этим, в пучину огненную!
А крестоносцы, как прожорливая саранча, успели за месяц истребить запасы продовольствия половины Чехии. В их лагерях под Прагой началось недоедание, палатки кишели паразитами, завелись заразные болезни. Порядок и подчинение, и до того слабые в крестоносных отрядах, теперь совсем исчезли. Отдельные рыцарские хоругви стали самовольно сниматься с постов и отходить от Праги.
Сигизмунд видел теперь неминуемый провал похода. Не сбылись его надежды привести чешский народ к покорности железным кулаком иностранной интервенции.
Крестоносцы, в тылу которых начались крестьянские восстания, панически бежали из Чехии, предавая все на своем пути огню и разрушению.