— Глаголом жечь сердца людей! — декламировал дядька Амброжик, который не мог не показать своей мочановской начитанности, как и уважения к литературе, теперь, уже не в хате пани Бони в Боровцах, а в доме самого Янки Купалы.
Купала, улыбаясь, спрашивал:
— А может быть, поэту надо быть не только Перуном, но и пожарным? Перун ведь бьет, сжигает, и если б не вода — беда.
— Истинная правда, дорогой сосед, — говорил дядька Амброжик, — ей-богу, истинная правда! Но как же это, чтоб и Перун, и пожарный, и огонь, и вода? Слыхал, кум, солнце? Видал, кум, гром? Слыхать — не слыхал, видать — не видал!..
— Не видал? — усмехается Купала.
— Ведь если огонь, то не зальешь водой, а воду ничем не успокоишь, — рассуждает дядька Амброжик. — Это как снег соломою тушить, огонь и вода! — опять наступает дядька Амброжик на Купалу.
— Ха! — смеется Купала. — Огонь всегда жжет.
— А что? Разве это лучше: хоть запали — не треснет, — не сдается дядька Амброжик.
— Не лучше, — соглашается Купала, — но ведь не совсем хорошо и вот так, как Владка, — из печи полымем, из хаты — дымом, со двора — вихрем...
— А ты что думал? — смеется дядька Амброжик. — Охотился на куницу, добыл молодицу...
— Ну, скажу тебе, дорогой сосед, — соседом дядьку Амброжика начинает называть и Купала, — женка — во! — и сама как огонь, и хоть из огня, а вырвет.
— Из огня да в полымя? — опять заостряет вопрос дядька Амброжик.
Купала вздыхает, зовет к столу Владку:
— Иди посмотри: без ножа режет, без огня палит!
— А тебе только б солнце днем с огнем искать, « отзывается из спальни оттаявшая уже Владка и выходит в гостиную.
— Ну, разве я не говорил, — обращается Купала к дядьке Амброжику, — что вода всегда тише человека?
— Вода всегда как вода! На то она и вода, — говорит дядька Амброжик, а Владислава Францевна сама парирует вопрос Купалы:
— Лучше б и ты повторил тут вслед за дядькой Амброжиком, что огонь не зальешь водой, а воду ничем не успокоишь. О, тогда бы я дала согласие быть водой, а тебя бы считала огнем...
Уже совсем поздно прощался дядька Амброжик с хозяином и хозяйкой, прощался снова не без прибаутки, потому что такой уж человек был дядька Амброжик, что без шутки не мог переступить порог, ни входя в дом, ни выходя из него.
— А что ни скажи, Яночка, — говорил дядька Амброжик уже на «ты», без всякого там «соседа», — а что ни скажи, Яночка, гостю дважды рады: когда он приезжает и когда уезжает. Ну, так я поеду. Ей-богу, истинная правда!..
Свою жизнь в Минске профессор Б. И. Эпимах-Шипилло тоже начал с ночлега под крышей дома под тополем. После первого приглашения еще в письме в 1919 году Купала при каждой оказии продолжал приглашать профессора на постоянное жительство в Минск, и мечта ученика наконец-то сбылась: в 1925 году Бронислав Игнатьевич решился в свои преклонные годы покинуть бывшую северную столицу и переехать в столицу Белоруссии. Профессор стал работать в Инбелкульте, а с 1928 года, со дня образования Академии наук БССР, когда пресса откликнулась на это событие радостным Vivat academia!— в академии. Он пожертвовал академии свой богатый рукописный архив, в том числе и известную «Белорусскую хрестоматию». Однако значительная часть библиотеки профессора все еще оставалась и на 4-й линии Васильевского острова, и время от времени профессор ездил туда приводить ее в порядок. Событие, о котором сейчас пойдет речь, почти совпало по времени с выборами Купалы в академики. 26 декабря 1928 года Купала был выбран академиком, а через день к нему в дверь дома 36а на Октябрьской улице постучал, как всегда, корректный профессор, и постучал не только для того, чтобы поздравить своего Янку с этим событием. Дело в том, что профессор с подчеркнуто торжественным видом держал под мышкой папку, которая и таила в себе радостную неожиданность для хозяина дома под тополем. В папке были стихи, целых 65 стихотворений, — дореволюционных, для той поры подцензурных. Теперешний владелец разбухшей папки обнаружил их случайно во время очередного приезда в Ленинград при упорядочении своей библиотеки. Об этом событии газета «Савецкая Беларусь» сообщила 20 января, а уже в феврале и марте того же года часть найденных стихотворений была опубликована в журнале «Полымя». В примечании к публикации в февральском номере Янка Купала сохранял деловой тон: «Представленные здесь мои произведения... были потеряны и случайно нашлись теперь у известного опекуна белорусских писателей дореволюционной эпохи... Одновременно выражаю здесь искреннюю благодарность проф. Эпимах-Шипилло за его приятную для меня неожиданность». Выражение этой благодарности в тот зимний вечер, когда Бронислав Игнатьевич с папкой под мышкой осторожно постучался в дверь дома под тополем, было, конечно, куда более бурным. Засиделись за полночь. Купала как бы открывал Купалу — себе самого себя. И он не просил, как обычно, почитать своп стихи кого-нибудь из гостей. Да и некого было просить, ведь, кроме Владки, за круглым столом лишь двое — профессор и поэт, а в кабинете они вообще остались вдвоем — старый профессор и Янка Купала.