Ой, ты, мое солнце,
Светишь светом ясным!
Где ж ты было раньше,
Когда был несчастным?
Упрекать солнце, может, и не стоило бы, ведь не солнце ж в небе виновато в том, отчего несчастным или счастливым, давно или недавно был поэт из Белоруссии под небом Белоруссии. Поэт понял это, и второе свое стихотворение о солнце начал в Левках со строчки: «Мое мне солнце поводырь». «Мое!» То, которое в небе, как символ светлых сил во всем мире. «Мне!» Янке Купале... Но почему о трех солнцах говорил Амброжик? Гм?! А почему к нему самому, к Купале, чаровница-девчина, которую он просил когда-то прийти и из груди его вырвать сердце, пришла-таки и вырвала «да на трех ножах стоячих» понесла его, смеясь?
В надднепровских сумерках, когда звезды одинаково начинали загораться и в небе, и в зеркале Днепра, Купала вспоминал и про черные звезды дядьки Амброжика. Мелькнула мысль: «Есть они, черные звезды, засасывающие в свою черную прорву? То ли существуют они, то ли не существуют, то ли только в сказке оживляет их народная фантазия? Но ведь в сказке есть не только черные звезды, есть живая вода...»
Как у живой воды, у Днепра дни и вечера просиживал или прохаживался Купала в июне 1935 года. В сердце Купалы струилась и тихая радость и нет-нет да и появлялась какая-то настороженность перед этой вот, хоть мак сей, тишиной. Настораживала сказка, настораживала Амброжикова присказка: «То ли будет, то ли нет; или дождик, или снег; или будет, или нет».
Этот юбилей Янки Купалы начинался с 15 ноября и продолжался целый месяц. Генеральное чествование намечалось на 11 декабря. Это был уже не 1932 год, но и не 1925-й. Вообще же юбилейная хроника 1935 года была такая. Первый творческий вечер поэта состоялся еще в конце мая в Минске в Доме писателя. От белорусских писателей поэта приветствовал тогда М. Лыньков, от СП СССР — М. Голодный, от грузинских — JI. Буачидзе, от польских — С. Станде, от еврейских — 3. Аксельрод. Именно в этот день, 28 мая, СНК БССР прицял постановление «О тридцатилетием юбилее литературной деятельности народного поэта республики Янки Купалы».
В ноябре Президиум ЦИК БССР утвердил комитет по подготовке празднования 30-летнего юбилея Купалы, и вообще сами юбилейные празднества шли на фоне очень большого внимания и уважения к поэту со стороны правительственных органов республики. В январе Купала принимал участие в работе XI Всебелорусского съезда Советов, был избран вместе с Коласом членом ЦИК БССР и делегатом с правом решающего голоса на VII Всесоюзный съезд Советов. В конце января — начале февраля он участвует в работе VII Всесоюзного съезда Советов. Не успевает вернуться с III Всебелорусского съезда рабселькоров, как 28 февраля выезжает в Москву на II пленум Правления СП СССР. В конце марта Купала в Харькове — на открытии памятника Т. Шевченко. 11 июля в связи с 15-летием со дня освобождения Белоруссии от польской оккупации и вручением республике ордена Ленина награждается Почетной грамотой БССР. 15 августа 1935 года Купала пишет С. М. Городецкому: «Получилась как-то у меня с «Правдой» взаимная любовь — не скупится в печатании моих стихов». И в самом деле: «Правда» 11 июля уже напечатала стихотворение поэта «Лён», 24 сентября — «Мальчика и летчика», печатают поэта в Москве и «Рабочая Москва», и журнал «Новый мир». В упомянутом уже письме к Городецкому, кроме того, поэт мимоходом также отметил: «Кстати, в редакции «Правды» лежат два моих стиха, которые произвели здесь», то есть в Белоруссии, «сильное впечатление» и за которые, скромно признается поэт, он «получил... великую похвалу от нашего секретаря ЦК», значит, от самого Николая Федоровича Гикало.
«Жизнь наша такая веселая, что песни сами на уста просятся», — говорил 11 декабря на своем юбилейном вечере Купала, и говорил правду. На этом вечере вульгаризаторы Купалы не присутствовали. Зато приехали А. Новиков-Прибой, И. Микитенко, А. Лахути, Н. Рыленков. Зачитали телеграмму от М. Горького: «Сердечный привет неутомимому соратнику, поэту-революционеру».
13 декабря Якуб Колас сообщал Городецкому: «Юбилей Купалы отпраздновали очень хорошо, тепло, сердечно...»
Банкет был на фабрике-кухне, банкет был и в доме под тополем. В доме под тополем более шумный. Лишь Зоська внесла в гостиную на огромном подносе гору только что из печи, горячей картошки, первым Рыленков, а за ним и все застолье разом выдохнуло: